Тоффлер Элвин. Третья волна

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 28

ДЕМОКРАТИЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА


Отцам-основателям: Вы мертвые революционеры. Вы - мужчины и женщины, фермеры, торговцы, ремесленники, адвокаты, печатники, памфлетисты, продавцы и солдаты, которые все вместе создали новую страну на дальних берегах Америки. Среди вас те пятьдесят пять, которые в 1787 г. пришли вместе, чтобы создать, в жаркое лето в Филадельфии, удивительный документ, названный Конституцией Соединенных Штатов.
[655]
Вы - изобретатели будущего, которое стало моим настоящим.
Этот лист бумаги с Биллем о правах, дополненным в 1791 г., - явно одно из ошеломляющих достижений в истории человечества. Я, как и многие другие, постоянно вынужден задаваться вопросом, как вы сумели, в жестоком социальном и экономическом беспорядке, под самым непосредственным давлением, проявить такое большое понимание возникающего будущего. Слушая отдаленные звуки завтрашнего дня, вы чувствовали, что цивилизация умирает и рождается новая.
Я понимаю, что вас побудило к этому, - вы были вынуждены, вас несла приливная волна событий, вы боялись крушения неэффективного правительства, парализованного неподходящими принципами и устаревшими структурами.
Редко столь величественная работа делается людьми с такими разными темпераментами - блестящими, антагонистическими и эгоистичными, людьми, страстно преданными разным региональным и экономическим интересам и, однако, настолько огорченными, оскорбленными ужасной "неэффективностью" существующего правительства, что они собрались вместе и предложили радикально новое правительство, основанное на поразительных принципах(1).
Даже сейчас эти принципы трогают меня, как трогают они бесчисленные миллионы людей планеты. Признаюсь, мне трудно читать без слез некоторые пассажи, например, Джефферсона* или Пейна**, так они красивы и выразительны.
----------------------------------------
* Джефферсон Томас (1743-1826) - американский просветитель, автор проекта Декларации независимости США.
** Пейн Томас (1737-1809) - просветитель радикального направления.
[656]
Я хочу поблагодарить вас, покойные революционеры, за то, что я прожил полвека американским гражданином, под властью закона, а не людей, и особенно за драгоценный Билль о правах, который дал мне возможность думать, высказывать непопулярные мнения, хотя временами и в самом деле глупые или ошибочные, писать, не боясь запретов.
Ведь то, что я должен сейчас написать, мои современники слишком легко могут неправильно понять. Некоторые, без сомнения, отнесутся к этому как к бунтарству. Однако это горькая правда, которую вы, я думаю, быстро уловили бы. Ведь система управления, сформированная вами, включая сами принципы, на которых вы ее построили, становится все более морально изношенной, а потому, если не обращать на это внимания, все более угнетающей и опасной для нашего благополучия. Ее нужно радикально изменить и изобрести новую систему управления - демократию XXI в.
Вы лучше, чем мы сегодня, знали, что никакое правительство, никакая политическая система, никакая конституция, никакая хартия или государство не вечны, и точно так же решения прошлого не связаны с будущим вечно. И правительство, созданное для одной цивилизации, не может адекватно справиться со следующей.
Поэтому вы бы поняли, почему даже Конституцию Соединенных Штатов нужно пересмотреть и изменить - не сократить федеральный бюджет, не включить тот или иной узкий принцип, но расширить ее Билль о правах, с учетом угроз свободе, какие невозможно было вообразить в прошлом, и создать совершенно новую структуру управления, способную принимать разумные демократические решения, необходимые для нашего выживания в новом мире.
[657]
Я пришел без какой-либо удобной заготовки завтрашней конституции. Я не верю людям, которые думают, что у них уже есть ответы, когда мы еще только пытаемся сформулировать вопросы. Но настало время, когда нам пора представить себе абсолютно неизведанные возможности, обсуждать, не соглашаться, спорить и создавать от самых основ демократическую архитектуру завтрашнего дня.
Не в атмосфере гнева и догматизма, не во внезапном импульсивном порыве, но при самом широком обсуждении и мирном участии общественности нам нужно собраться вместе, чтобы вновь создать Америку.
Вы бы поняли эту необходимость. Ведь человек именно вашего поколения - Джефферсон - по зрелом размышлении заявил: "Некоторые смотрят на конституции с ханжеским благоговением и относятся к ним как к Ковчегу Завета, слишком священному, чтобы к нему прикасаться. Они приписывают людям прошлого века мудрость больше человеческой и полагают, что сделанное ими не подлежит поправкам... Я, конечно, не защищаю частые и непроверенные изменения в законах и конституциях... Но при этом я знаю, что законы и институты должны идти рука об руку с развитием человеческого разума... Когда сделаны новые открытия, обнаружены новые истины и с изменением обстоятельств изменились манеры и взгляды, институты также должны двигаться вперед и не отставать от времени"(2).
За эту мудрость, помимо всего прочего, я благодарен господину Джефферсону, который помог создать систему, служившую нам так хорошо и так долго, а сейчас должна, в свою очередь, умереть и быть заменена.
Элвин Тоффлер
Вашингтон, Коннектикут
[658]
Воображаемое письмо... Конечно, во многих странах, вероятно, есть другие, кто, имея такую возможность, высказал бы подобные чувства. Ведь моральный износ многих сегодняшних правительств - это не какой-то секрет, открытый мною одним. Это болезнь не только Америки.
Дело в том, что построение новой цивилизации на обломках старой включает в себя создание новых, более подходящих политических структур сразу во многих государствах. Это болезненный, но необходимый проект, вызывающий потрясение умов своими масштабами, на осуществление которого, несомненно, уйдут десятилетия.
По всей видимости, потребуется длительная борьба, чтобы радикально реконструировать - или даже сдать на слом - Конгресс Соединенных Штатов, центральные комитеты и политбюро коммунистических индустриальных государств, Палату общин и Палату лордов, французскую Палату депутатов, Бундестаг, японский парламент, гигантские министерства и укоренившиеся гражданские службы многих стран, конституции и судебные системы - короче говоря, многие громоздкие и все хуже работающие аппараты предположительно представительных правительств.
Эта волна политической борьбы не остановится на национальном уровне. В предстоящие месяцы и десятилетия вся "глобальная правовая машина" - от Организации Объединенных Наций на одном конце до местного городского совета на другом - столкнется с усиливающимся, непреодолимым требованием перестройки.
Все эти структуры придется фундаментально изменить не потому, что они изначально плохи, и даже не потому, что они контролируются тем или иным клас-
[659]
сом или группой, но потому, что они все более неспособны работать - больше не отвечают нуждам радикально изменившегося мира.
Эта задача привлечет многие миллионы людей. Если этой радикальной реконструкции будут жестко сопротивляться, это вполне может вызвать кровопролитие. Следовательно, то, насколько мирным окажется процесс, будет зависеть от многих факторов - от того, насколько гибкими или непреклонными окажутся существующие элиты, от того, будет ли изменение ускорено экономической катастрофой, от того, возникнут ли внешние угрозы и военные вторжения. Ясно, что риск велик.
Однако риск, если не реконструировать наши политические институты, больше, и чем скорее начнем, тем в большей безопасности будем мы все.
Чтобы вновь построить работающие правительства и выполнить то, что вполне может быть важнейшей политической задачей времени, в котором мы живем, - нам придется разорвать накопленные стереотипы эры Второй волны. И нам придется снова продумать политическую жизнь с точки зрения трех ключевых принципов.
В действительности они вполне могут оказаться коренными принципами завтрашних правительств Третьей волны.



Власть меньшинств

Первый еретический принцип правительства Третьей волны - принцип власти меньшинств. Он предполагает, что правление большинства, ключевой легитимизирующий принцип эры Второй волны, все больше
[660]
устаревает. В расчет принимается не большинство, а меньшинства. И наши политические системы должны все больше отражать этот факт.
Выражая верования своего революционного поколения, именно Джефферсон, снова он, утверждал, что правительства должны вести себя в "абсолютном согласии с решениями большинства". Соединенные Штаты и Европа - еще на заре эры Второй волны - только начинали долгий процесс, который в конце концов превратил их в индустриальные массовые общества. Концепция правления большинства полностью соответствовала нуждам этих обществ.
Сегодня, как видим, мы оставляем индустриализм позади и быстро становимся демассифицированным обществом. Вследствие этого все труднее - а часто невозможно - мобилизовать большинство или даже правящую коалицию. Вот почему Италия в течение шести месяцев, а Нидерланды в течение пяти жили вообще без правительств. В Соединенных Штатах, утверждает Уолтер Дин Бернхэм, политолог из Массачусетского Технологического института, "я не вижу сегодня основы для какого-либо положительного большинства по какому-либо поводу"(3).
Поскольку от этого зависит их легитимность, элиты Второй волны всегда претендуют на то, что говорят от имени большинства. Правительство Соединенных Штатов было "представляющим народ... созданным народом... и ради народа". Советская коммунистическая партия говорила от имени "рабочего класса". Господин Никсон заявлял, что представляет американское "молчаливое большинство"(4). И сегодня в Соединенных Штатах неоконсервативные интеллектуалы нападают на требования недавно поднявших голос меньшинств, таких как черные, феминистки, чиканос, и претендуют
[661]
на то, что выступают в интересах огромного, прочного, умеренного, придерживающегося золотой середины большинства.
Расположившись в крупных университетах северо-востока и мыслительных резервуарах в Вашингтоне, редко ступая в такие места, как Мариетта, Огайо, или Салина, Канзас, ученые-неоконсерваторы, очевидно, считают "Среднюю Америку" огромной немытой единой "массой" более или менее невежественных, антиинтеллектуальных "синих воротничков" в защитных шлемах и "белых воротничков", живущих в пригородах. Однако эти группы намного менее едины и бесцветны, чем кажется интеллектуалам и политикам на расстоянии. Найти консенсус в Средней Америке так же трудно, как и везде - в лучшем случае это мерцающий, перемежающийся консенсус, ограниченный очень малым кругом проблем. Неоконсерваторы вполне могут одевать свою политику, направленную против меньшинств, в мантию скорее мифического, чем реального большинства.
В действительности то же самое верно и для другого края политического спектра. Во многих западноевропейских странах социалистические и коммунистические партии заявляют, что говорят от имени "рабочих масс". Однако чем дальше мы уходим за пределы индустриального массового общества, тем менее разумны предположения марксизма. Ведь и массы, и классы во многом теряют свое значение в возникающей цивилизации Третьей волны.
Вместо высоко стратифицированного общества, в котором несколько крупных блоков объединяются, чтобы сформировать большинство, мы имеем конфигуративное общество - общество, где тысячи меньшинств, многие из которых временны, кружатся в водовороте и
[662]
образуют абсолютно новые преходящие модели, редко объединяющиеся в 51% консенсус по крупным проблемам. Продвижение цивилизации Третьей волны, таким образом, ослабляет саму легитимность многих существующих правительств.
Третья волна также бросает вызов всем нашим условным допущениям по поводу отношения правления большинства к социальной справедливости. Здесь, как и во многих других областях, мы наблюдаем поразительную историческую перемену. Всю эру цивилизации Второй волны борьба за правление большинства была гуманистической и освободительной. В остающихся индустриальными странах, подобных сегодняшней Южной Африке, это по-прежнему так(5). В обществах Второй волны правление большинства почти всегда означало прорыв к справедливости для бедных. Ведь бедные были большинством.
Однако сегодня в странах, сотрясаемых Третьей волной, часто все совсем наоборот. У настоящих бедных нет, как правило, численного преимущества. В большинстве стран они - как и все остальные - стали меньшинством. И если исключить экономический Холокост, останутся таковым.
Следовательно, правление большинства уже не адекватно не только как легитимизирующий гуманизирующий принцип в обществах, вступающих в Третью волну.
Идеологи Второй волны стандартно оплакивают разрушение массового общества. Не видя в этом обогащенном разнообразии возможности для развития человечества, они склонны нападать на него как на "фрагментацию" и "балканизацию" и приписывать его усилившемуся "эгоизму" меньшинств. Это тривиальное объяснение подменяет причину следствием. Ведь усили-
[663]
вающаяся активность меньшинств - не результат внезапно вспыхнувшего эгоизма, а помимо прочего, отражение нужд новой системы производства, которая для самого своего существования требует намного более разнообразного, разноцветного, открытого общества, отличного от того, какое мы когда-либо знали.
Смысл этого факта огромен. Например, когда русские пытаются подавить новое разнообразие или не допустить политического плюрализма, который приходит вместе с ним, они в действительности (используя их же жаргон) "заковывают в кандалы средства производства" - они замедляют экономическую и технологическую трансформацию общества. Мы, в некоммунистическом мире, сталкиваемся с тем же выбором: мы можем либо сопротивляться толчку к разнообразию в тщетной последней попытке спасти наши политические институты Второй волны, либо признать разнообразие и соответственно изменить эти институты.
Первую стратегию можно осуществить только тоталитарными мерами, и она должна привести к экономическому и культурному застою; вторая ведет к социальной эволюции и основанной на меньшинствах демократии XXI в.
Чтобы вновь создать демократию в условиях Третьей волны, нам нужно выбросить за борт пугающее, но ложное допущение, что все большее разнообразие автоматически порождает все большее напряжение и конфликт в обществе. В действительности верным может быть прямо противоположное. Конфликт в обществе не только необходим, он, в определенных границах, желателен. Если сотня людей отчаянно хочет медное кольцо, их можно заставить драться за него, если каждый из ста имеет свою цель, то гораздо выгоднее торговать, сотрудничать и создавать символические
[664]
отношения. При соответствующих социальных устройствах разнообразие может вести к безопасной и стабильной цивилизации.
Именно отсутствие соответствующих политических институтов сегодня обостряет ненужный конфликт между меньшинствами до грани насилия. Именно отсутствие таких институтов делает меньшинства непримиримыми. Именно из-за отсутствия таких институтов найти большинство все труднее и труднее.
Ответ на эти проблемы не в том, чтобы душить несогласие или обвинять меньшинства в эгоизме (как будто элиты и их эксперты тоже не имеют собственных интересов). Ответ в новых, наделенных воображением устройствах для примирения и легитимизации разнообразия - новых институтах, которые чувствительны к быстро меняющимся нуждам изменчивых и умножащихся меньшинств.
Подъем демассифицированной цивилизации выносит на поверхность глубокие неразрешимые вопросы, касающиеся будущего правления большинства и всей механистической системы голосования для выражения предпочтений. Когда-нибудь будущие историки, возможно, посмотрят на голосование и поиск большинства как на архаичный ритуал, в котором участвуют коммуникационно примитивные существа. Однако сегодня, в опасном мире, мы не можем позволить себе делегировать кому-либо полную власть, мы не можем поступиться даже слабым народным влиянием, которое существует при мажоритарных системах, и не можем позволить крошечным меньшинствам принимать крупные решения, тиранящие все остальные меньшинства.
Поэтому мы должны решительно пересмотреть незрелые методы Второй волны, которыми мы добиваемся ускользающего большинства. Нам нужны новые
[665]
подходы, созданные для демократии меньшинств, - методы, цель которых скорее вскрывать различия, чем прикрывать их неестественным или поддельным большинством, основанным на эксклюзивном голосовании, запутанной формулировке проблем или мошеннических избирательных процедурах. Короче говоря, нам нужно таким образом модернизировать всю систему, чтобы усилить роль разнообразных меньшинств, и при этом позволить им формировать большинство. Для этого потребуются радикальные изменения во многих наших политических структурах, начиная с самого символа демократии - избирательной урны.
В обществах Второй волны голосование для определения народной воли обеспечивало правящим элитам важный источник обратной связи. Когда условия, по той или иной причине, становились нестерпимыми для большинства и 51% избирателей выражал свою боль, элиты могли, как минимум, сменить партии, изменить политику или пойти на какой-нибудь другой компромисс.
Однако даже во вчерашнем массовом обществе принцип 51% был явно грубым, чисто количественным инструментом. Голосование для определения большинства ничего не говорит нам о качестве взглядов людей. Оно может сказать нам о том, сколько людей в данный момент хотят X, но не о том, как сильно они его хотят. Кроме того, оно ничего не говорит нам о том, чего бы они хотели от X взамен - критическая информация в обществе, состоящем из многих меньшинств.
Оно также не сигнализирует нам, когда меньшинство настолько чувствует себя под угрозой или приписывает такое жизненно важное значение одной проблеме, что его взглядам, по-видимому, следует придавать больше веса, чем обычно.
[666]
В массовом обществе эти известные слабости правления большинства были терпимыми, потому что, среди прочего, многим меньшинствам не хватало стратегической силы, чтобы разрушить систему. В сегодняшнем тонко связанном обществе, в котором все мы - члены меньшинств, это уже не так.
Для демассифицированного общества Третьей волны системы обратной связи индустриального прошлого в целом слишком грубы. Поэтому нам придется применять голосование и опросы радикально новым способом. Вместо поиска безыскусного ответа - да-нет - при голосовании нам нужно определить потенциальные требования чего-то взамен, задав примерно такие вопросы: "Если я откажусь от своей позиции по проблеме аборта, откажетесь ли вы от своей по расходам на оборону или ядерной энергии?" или 4Если я соглашусь на небольшой дополнительный налог на мои личные доходы в следующем году, чтобы сделать ассигнования на ваш проект, что вы предложите взамен?"
В мире, куда мы стремительно мчимся, с его богатыми коммуникационными технологиями, у людей есть много способов выразить свои взгляды, даже не заходя в избирательную кабину. Также есть способы, как мы увидим через мгновение, включить их в политический процесс принятия решений.
Мы также можем хотеть переоснастить наши избирательные законы, чтобы уничтожить смещения, направленные против меньшинств. Есть много способов это сделать. Один такой вполне традиционный метод - принять некий вариант совокупного голосования, который применяется сегодня многими корпорациями, чтобы защитить права меньшинств, владеющих акциями. Такие методы позволяют участникам голосования выражать не только свои пристрастия, но и интенсивность, а также классифицировать своих избранников.
[667]
Нам почти наверняка придется отбросить наши устаревшие партийные структуры, созданные для медленно меняющегося мира массовых движений и массовой торговли, и изобрести временные модульные партии, которые обслуживают меняющуюся конфигурацию меньшинств - включающиеся и выключающиеся партии будущего.
Возможно, понадобятся "дипломаты" или "послы", чтобы посредничать не между странами, а между меньшинствами внутри каждой страны. Нам, может быть, придется создать квазиполитические институты, чтобы помогать меньшинствам - профессиональным, этническим, сексуальным, региональным, рекреационным или религиозным - быстрее и легче образовывать и разрывать альянсы.
Нам могут, например, понадобиться арены, где разные меньшинства, на основе ротации, а может быть, по случайному выбору, собираются вместе, чтобы обмениваться проблемами, вести переговоры о соглашениях и разрешать споры. Если бы врачи, мотоциклисты, программисты, адвентисты Седьмого дня и "Серые пантеры" собрались вместе и получили помощь посредников, обученных прояснять вопросы, расставлять приоритеты и разрешать споры, могли бы образоваться удивительные и конструктивные альянсы.
Как минимум, были бы продемонстрированы различия и исследована основа для политического бартера. Такие меры не уничтожат (да и не должны уничтожить) все конфликты. Но они могут поднять социальную и политическую борьбу на более разумный, потенциально конструктивный уровень, особенно если они будут связаны с определением долгосрочных целей.
Сегодня сама сложность проблем изначально предоставляет великое разнообразие пунктов для сделок. Од-
[668]
нако политическая система не структурирована, чтобы воспользоваться этим. Потенциальные альянсы и сделки проходят незамеченными, без необходимости увеличивая напряженность между группами, еще сильнее деформируя и перегружая существующие политические институты.
Наконец, нам вполне может понадобиться уполномочить меньшинства регулировать многие свои дела и побуждать их формулировать долгосрочные цели. Например, мы могли бы помочь людям, живущим в специфическом окружении, в хорошо определенной субкультуре или этнической группе, организовать собственные молодежные площадки под наблюдением штата, дисциплинируя их молодых людей, а не полагаясь на то, что это сделает штат. Такие институты строили бы общность и идентичность и содействовали правопорядку, при этом освободив перегруженные правительственные институты от ненужной работы.
Однако мы можем счесть необходимым пойти намного дальше этих реформаторских мер. Чтобы усилить представительство меньшинств в политической системе, созданной для демассифицированного общества, нам в конце концов, может быть, придется избирать по крайней мере некоторых наших чиновников самым старым способом: по жребию. Так, некоторые всерьез предлагают выбирать членов законодательного учреждения или парламента будущего способом, каким сегодня мы выбираем членов жюри присяжных или проводим набор на военную службу.
Теодор Беккер, профессор права и политологии Гавайского университета, спрашивает: "Почему происходит так, что жизненно важные решения могут приниматься людьми, служащими... в жюри, а решения о том, сколько денег следует потратить на центры ухода
[669]
за детьми и оборону, оставлены за их "представителями"?"
Обвиняя существующие политические устройства в том, что они систематически обманывают меньшинства, Беккер, авторитет в области конституции, напоминает нам, что, хотя цветные составляют около 20% американского населения они имели (в 1976 г.) только 4% мест в Палате представителей и только 1% - в Сенате. Женщины, которые составляют более 50% населения, имели только 4% мест в Палате и ни одного в Сенате. Бедные, молодежь, умные, но неясно выражающие свои мысли люди и многие другие группы также не получают помощи. И так не только в Соединенных Штатах. В Бундестаге только 7% мест занимают женщины, и такой же уклон виден во многих других правительствах. Такое громадное искажение не может не притупить чувствительность системы к нуждам недостаточно представленных групп.
Вот что говорит Беккер: "От 50 до 60% американского Конгресса должно выбираться путем случайной выборки, примерно так же, как их принуждают к военной службе через призыв, когда это считают необходимым"(6). На первый взгляд, это предложение кажется поразительным, но оно заставляет нас серьезно задуматься, будут ли (и могут ли) случайно выбранные представители справляться с делом хуже, чем избранные сегодняшними методами.
Если мы на минуту позволим себе пофантазировать, мы можем подойти ко многим другим удивительным альтернативам. Действительно, сейчас у нас есть способы, необходимые, чтобы выбрать намного более подлинных представителей, чем когда-либо выбирала система жюри или призыв в армию с предпочтительными исключениями. Мы можем построить даже более нова-
[670]
торский конгресс или парламент будущего и сделать это, как ни парадоксально, с меньшим нарушением традиции.
Нам не приходится выбирать группу людей по жребию и буквально катить их, как столь многих мистеров Смитов, в Вашингтон, Лондон, Бонн, Париж или Москву. Мы могли бы, если мы так предпочитаем, сохранить своих выбранных представителей, однако позволив им отдавать только 50% голосов по любому вопросу, при этом перебросив другие 50% случайной выборке представителей общественности.
С использованием компьютеров, передовых телекоммуникаций и методов опросов стало просто не только сделать случайную выборку представителей общественности, но и обновлять эту выборку день за днем, поминутно предоставляя информацию по актуальным проблемам. Когда нужен закон, полный комплект традиционно избранных представителей, встречающихся традиционно под куполом Капитолия, или в Вестминстере, или в зданиях Бундестага, или японского парламента, могут обдумать, обсудить исправить законодательство и придать ему форму.
Но когда приходит время решений, избранные представители могут отдать только 50% голосов, в то время как нынешняя случайная выборка, представители которой не находятся в столице, а географически рассеяны по своим домам или офисам, с помощью электронных средств отдают оставшиеся 50%. Такая система не просто обеспечила бы более представительный процесс, чем когда-либо обеспечивало "представительное" правительство, но нанесла бы сокрушительный удар по заинтересованным группам и лобби, которыми кишат коридоры многих парламентов. Таким группам пришлось бы лоббировать людей, а не просто нескольких выборных чиновников.
[671]
Идя еще дальше, можно было бы представить себе, что избиратели округа выбирают в качестве своего "представителя" не одного человека, а случайную выборку из населения. Эта случайная выборка могла бы непосредственно "предоставлять Конгрессу" - как если бы это был один человек - свои мнения, статистически превращенные в голоса. Или она могла бы выбрать одного человека "представлять" ее, дав ему или ей указания, как голосовать. Или...
Перемещения, предлагаемые новыми коммуникационными технологиями, бесконечны и экстраординарны. Как только мы признаем, что наши нынешние институты и конституции устарели, и начнем искать альтернативы, нам откроются все виды захватывающих дух политических перспектив, никогда прежде не возможных. Если мы должны управлять обществом, мчащимся в XXI в., мы должны, по крайней мере, рассмотреть технологии и концептуальные инструменты, которые XX в. сделал доступными для нас.
Здесь важны не эти специфические предложения. Работая над ними вместе, мы, несомненно, можем прийти к гораздо лучшим идеям, более легким для воплощения, менее радикальным по замыслу. Важно общее направление, в котором мы решим двигаться. Мы можем вести заранее проигранную борьбу, чтобы подавить или погрузить в глубину сегодняшние расцветающие меньшинства, или перестроить наши политические системы, чтобы приспособить их к новому разнообразию. Мы можем продолжать пользоваться грубыми, подобными дубинке, инструментами политических систем Второй волны или создать чувствительные новые инструменты завтрашней демократии на основе меньшинств.
Третья волна демассифицирует массовое общество
[672]
Второй волны, и я верю, что ее давление продиктует нам выбор. Ведь если политики во время Первой волны были "до-мажоритарными", а во время Второй волны "мажоритарными", завтра они, вероятно, будут "мини-мажоритарными" - правление большинства сольется с властью меньшинств.



Полупрямая демократия

Вторым строительным блоком политических систем завтрашнего дня должен быть принцип "полупрямой демократии" - переход от нашей зависимости от представителей к тому, чтобы представлять себя самим. Сочетание того и другого - это полупрямая демократия.
Разрушение консенсуса, как мы уже видели, ниспровергает саму концепцию представительства. Если между избирателями дома нет согласия, кого на самом деле "представляет" представитель? В то же время законодатели пришли к тому, что в придании законам формы все больше полагаются на поддержку штатных помощников и советы внешних экспертов. Известно, что члены британского парламента слабы перед бюрократией Уайтхолла, потому что им не хватает адекватных штатных помощников, и поэтому власть переходит от парламента к неизбираемой гражданской службе.
Конгресс Соединенных Штатов, пытаясь создать противовес влиянию исполнительной бюрократии, создал собственную бюрократию - Бюджетное управление Конгресса, Управление технологической оценки и другие необходимые службы. Таким образом, штат Конгресса за прошедшие 10 лет вырос с 10 700 до 18 400 человек(7). Но это просто перенесло проблемы
[673]
извне внутрь. Наши избранные представители знают все меньше и меньше о мириадах мер, по которым должны принимать решения, и вынуждены все больше и больше полагаться на суждения других. Представитель уже не представляет себя.
В самой своей основе парламенты, конгрессы и собрания теоретически были местами, где можно примирить требования соперничающих меньшинств. Их "представители" могли совершать сделки от их имени. При сегодняшних антикварных и тупых политических инструментах ни один законодатель не способен даже уследить за многими группками, которые номинально представляет, не говоря уж о том, чтобы эффективно делать оценки и заключать сделки для них. И чем более перегруженным становятся американский Конгресс, германский Бундестаг или норвежский Стортинг, тем хуже положение.
Это помогает объяснить, почему становятся непреклонными группы политического давления, занимающиеся одной проблемой. Видя ограниченную возможность для сложных сделок или примирения через Конгресс или законодательные учреждения, они предъявляют системе требования, по поводу которых невозможно вести переговоры. Концепция представительного правительства, как последнего маклера, также рушится.
Уже давно разрушается торговля, решения принимаются со скрипом, усиливается паралич представительных институтов, и, вероятно, многие решения, которые сейчас принимаются малым количеством псевдопредставителей, придется постепенно передать самому электорату. Если наши избранные маклеры не могут заключать сделки для нас, нам придется делать это самим. Если законы, которые они создают, далеки от
[674]
нас или не отвечают нашим нуждам, нам придется создавать свои собственные. Однако для этого нам понадобятся новые институты, а также новые технологии.
Революционеры Второй волны, которые изобрели сегодняшние институты с набором представителей, вполне сознавали вероятность прямой, а не представительной демократии. В конституции Французской революции 1793 г. были признаки прямой демократии: "сделай сам"(8). Американские революционеры знали все о городских ратушах Новой Англии и формировании мелкомасштабного органического консенсуса. Позднее в Европе Маркс и его последователи часто обращались к Парижской Коммуне как модели участия граждан в создании и исполнении законов(9). Но недостатки и ограничения прямой демократии также были хорошо известны и в то время более убедительны.
"В "The Federalist" было выдвинуто два возражения против такой инновации, - пишут Мак-Коли, Руд и Джонсон, авторы предложения о национальном плебисците в Соединенных Штатах. - Первое, что прямая демократия не дает возможности проверки, основывается на преходящих и эмоциональных общественных реакциях. Второе, что коммуникации того дня не могли управлять механизмом"(10). Существуют проблемы легитимности. Как, например, раздраженное и возбужденное американское общество голосовало бы в середине 1960-х по вопросу о том, сбросить ли атомную бомбу на Ханой? Или общественность Западной Германии, взбешенная предложением террористов Баадер-Майнхоф создать лагеря для "сочувствующих"? Что если бы Канада провела плебисцит по Квебеку через неделю после того, как к власти пришел Рене Левеск(11)? Предполагается, что избранные представители менее эмоциональны и более вдумчивы, чем общественность.
[675]
Однако проблему чересчур эмоциональной общественной реакции можно решить разными способами, например потребовав периода успокоения или повторного голосования перед исполнением важных решений, принятых путем референдума или через другие формы прямой демократии. Один из воображаемых подходов предложен реальной программой, осуществленной шведами в середине 1970-х, когда правительство призвало общественность участвовать в выработке национальной энергетической политики. Признавая, что многим гражданам не хватает технических знаний о различных видах энергии - солнечной, ядерной или геотермальной, - правительство создало 10-часовой курс энергетики и попросило каждого шведа, прошедшего этот или эквивалентный курс, высказать официальные рекомендации правительству.
Одновременно профсоюзы, образовательные центры для взрослых и партии, находящиеся на разных концах политического спектра, создали собственные 10-часовые курсы. Была надежда, что участие примут 10 тыс. шведов. Ко всеобщему удивлению, от 70 до 80 тыс. участвовали в дискуссиях в домах и сообществах - по американским меркам это эквивалентно 2 млн граждан, думающих вместе о национальной проблеме. Подобные системы легко можно использовать, чтобы уничтожить обвинения в "повышенной эмоциональности" на референдумах и в других формах прямой демократии.
На второе возражение тоже можно ответить. Ведь старые коммуникационные ограничения больше не стоят на пути расширенной прямой демократии. Эффектные шаги в коммуникационной технологии впервые открывают умопомрачительное множество путей для прямого участия граждан в принятии политических решений.
[676]
He так давно я имел удовольствие публично объявить об историческом событии - первой в мире "электронной ратуше" - по системе кабельного телевидения "Кьюб" в Коламбусе, Огайо. Используя эту диалоговую коммуникационную систему, жители небольшого предместья Коламбуса через электронные средства реально принимали участие в политическом собрании местной плановой комиссии. Нажимая кнопку в своих гостиных, они могли мгновенно голосовать по предложениям, касающимся таких практических вопросов, как местное деление на зоны, коды в жилых домах, предполагаемое строительство шоссе. Они могли не только сказать "да" или "нет", но участвовать в дискуссии и говорить в эфире. Они могли даже, нажимая кнопки, сказать председательствующему, когда переходить к следующему пункту повестки дня.
Это только первый, очень примитивный показатель завтрашних потенциальных возможностей прямой демократии. Используя передовые компьютеры, спутники, телефоны, кабель, методы опроса и другие инструменты, образованные граждане могут впервые в истории начать принимать множество собственных политических решений. Вопрос не стоит: или - или. Это не вопрос о прямой демократии или косвенной, собственном представительстве или представительстве через других.
Ведь обе системы имеют преимущества, и существуют чрезвычайно творческие, пока неиспользуемые способы сочетать прямое участие граждан с "представительством" в новой системе полупрямой демократии.
Мы, например, могли бы решить провести референдум по спорной проблеме ядерного развития, как уже сделали Калифорния(12) и Австрия. Однако вместо того, чтобы отдать окончательное решение непосредственно
[677]
избирателям, мы хотим, чтобы представительный орган - например Конгресс - обсудил вопрос и принял окончательное решение.
Таким образом, если общественность проголосовала по ядерной проблеме "за", определенный "пакет" голосов можно было бы отдать защитникам этого подхода в Конгрессе. Они могли бы, по силе общественного ответа, автоматически получить преимущество в 10 или 25% в самом Конгрессе, в зависимости от силы голосов, отданных "за" на плебисците. Здесь нет чисто автоматического воплощения желаний граждан, но эти желания имеют определенный вес. Это вариант вышеупомянутого предложения о национальном плебисците.
Можно изобрести много других воображаемых устройств, чтобы сочетать прямую и косвенную демократию. Прямо сейчас члены Конгресса и многих других парламентов и законодательных органов создают собственные комитеты. У граждан нет способа заставить законодателей создать комитет, который занимался бы упущенной или очень спорной проблемой. Но почему сами избиратели не могут иметь полномочия прямо, через петицию, заставить законодательный орган создавать комитеты по темам, которые считает важными общественность, а не законодатели?
Я продолжаю делать эти "сомнительные" предложения не потому, что без колебаний принимаю их, но просто чтобы подчеркнуть более общий пункт. Есть сильные способы открыть и демократизировать систему, которая сейчас почти разрушена, где мало кто (если вообще кто-нибудь) чувствует себя адекватно представленным. Но мы должны начать думать иначе, не так, как привыкли за прошедшие 300 лет. Мы больше не можем решать наши проблемы с помощью идео-
[678]
логий, моделей и пережитков структур прошлого Второй волны.
Чреватые неопределенными последствиями, эти новые предложения оправдывают тщательные локальные эксперименты, прежде чем мы применим их в широком масштабе. Однако в связи с тем или иным предложением мы можем почувствовать, что старые возражения против прямой демократии становятся слабее и именно в это время возражения против представительной демократии становятся сильнее. Опасная и даже странная полупрямая демократия, какой она может кому-то показаться, - это умеренный принцип, который может помочь нам создать новые работающие институты для будущего.



Разделение решений

Открыть систему большей власти меньшинств и позволить гражданам играть более прямую роль в управлении необходимо, но при этом мы проходим только часть пути. Третий жизненно важный принцип политики завтрашнего дня направлен на разрушение системы принятия решения и передачи решений туда, куда они относятся. Это не просто перетасовка лидеров, противоядие от политического паралича. Я называю это "разделением решений".
Некоторые проблемы невозможно решить на локальном уровне. Другие невозможно решить на национальном уровне. Некоторые требуют одновременных действий на многих уровнях. Кроме того, соответствующее место для решения проблемы не остается неизменным. Со временем оно меняется.
Чтобы выйти из тупика в принятии решений, осво-
[679]
водиться от институциональной перегрузки, нам нужно разделить решения и перераспределить их - разделить их более широко и менять место принятия решений, как того требуют сами проблемы.
Сегодняшние политические устройства повсеместно нарушают это принцип. Проблемы меняются, а власть принимать решения - нет. Поэтому слишком много решений по-прежнему сконцентрировано, а институциональная архитектура лучше всего разработана на национальном уровне. Напротив, недостаточно решений принимается на транснациональном уровне, и так нужные структуры решительно неразвиты. Кроме того, слишком мало решений оставлено на субнациональном уровне - в регионах, штатах, провинциях, населенных пунктах или в негеографических социальных группировках.
Многие проблемы, с которыми сражаются национальные правительства, как мы видели раньше, просто находятся за пределами их понимания. Поэтому мы отчаянно нуждаемся в одаренных воображением новых институтах на транснациональном уровне, которым можно передать многие решения. Мы, например, не можем рассчитывать справиться с далеко простирающейся властью транснациональной корпорации - которая сама по себе является конкурентом нации-государства - через только национальное законодательство. Нам нужно создать новые транснациональные устройства и, если потребуется, уставы корпоративного поведения на глобальном уровне.
Возьмем проблему коррупции. Американским корпорациям, продающим за рубеж, сильно вредят американские законы против взяточничества, потому что другие правительства позволяют, а на самом деле побуждают своих производителей давать взятки зарубеж-
[680]
ным потребителям. Мультинациональные компании, проводящие ответственную экологическую политику, будут по-прежнему сталкиваться с нечестной конкуренцией фирм, которые этого не делают, до тех пор, пока нет адекватной инфраструктуры на транснациональном уровне.
Нам нужны транснациональные продуктовые запасы и организации для помощи в "горячих точках". Нам нужны новые глобальные службы, чтобы на ранних стадиях предупреждать о грозящем неурожае, управлять колебанием цен на ключевые ресурсы и контролировать распространение торговли вооружениями. Нам нужны консорциумы и группы неправительственных организаций, чтобы атаковать различные глобальные проблемы.
Нам нужны совершенные службы, чтобы регулировать выходящие из-под контроля валюты. Нам понадобятся альтернативы МВФ, Всемирному банку, COMECON, НАТО и другим подобным институтам или их полная трансформация. Нам придется изобрести новые службы, чтобы распространять прогрессивные технологии и ограничивать их побочные эффекты. Мы должны ускорить создание сильных транснациональных служб для управления космическим пространством и океанами. Нам придется реконструировать закостеневшую бюрократическую Организацию Объединенных Наций от самого основания.
На транснациональном уровне мы сегодня так же примитивны и неразвиты в политическом отношении, как 300 лет назад на национальном уровне, когда началась промышленная революция. Передавая некоторые решения от нации-государства "наверх", мы не только делаем возможными эффективные действия на уровне, где находятся многие наши самые взрывоопасные про-
[681]
блемы, но одновременно уменьшаем бремя решений в перегруженном центре - нации-государстве. Разделение решений необходимо.
Но передвижение решений вверх по шкале - только половина задачи. Явно необходимо движение решений вниз от центра.
И снова характер проблемы не или-или. Это не децентрализация или централизация в каком-то абсолютном смысле. Вопрос в рациональном размещении принятия решений в системе, которая подвергается чрезмерно напряженной централизации в точке, где новые информационные потоки захлестывают тех, кто принимает решения в центре.
Политическая децентрализация - не гарантия демократии, - вполне возможны ужасные местные тирании. Местные политики часто даже более продажны, чем национальные. Кроме того, многое выдаваемое за децентрализацию - например реорганизация правительства Никсона - это вариант псевдодецентрализации в интересах сторонников централизации.
Тем не менее, при всех недостатках нет возможности восстановить смысл, порядок и управленческую "эффективность" многих правительств без реальной передачи центральной власти. Нам нужно разделить груз решений и перенести вниз значительную его часть.
Это не потому, что романтичный анархист хочет, чтобы мы восстановили "деревенскую демократию", и не потому, что разгневанные богатые налогоплательщики хотят сократить благотворительное обслуживание бедных. Причина в том, что любая политическая структура - даже с банками компьютеров IBM-370 - может управиться лишь с таким, но не с большим, объемом информации, может создать только определенное количество решений определенного качества, а сейчас
[682]
взрыв решений толкает правительства за эту контрольную точку.
Кроме того, институты правительства должны коррелировать со структурой экономики, информационной системой и другими особенностями цивилизации. Традиционные экономисты обращают на это мало внимания, но сегодня мы сами видим фундаментальную децентрализацию производства и экономической деятельности. Действительно, вполне может быть, что национальная экономика уже больше не является базовой единицей.
Как я уже подчеркивал, мы видим возникновение очень больших, все более и более способных к сцеплению региональных субэкономик внутри каждой национальной экономики. Эти субэкономики все сильнее отличаются друг от друга и имеют резко отличные проблемы. Одна может страдать от безработицы, другая - от нехватки рабочей силы. Валлония в Бельгии протестует против переноса промышленности во Фландрию(13), штаты Скалистых гор отказываются становиться "энергетическими колониями" Западного побережья(14).
Единые экономические политики, отштампованные в Вашингтоне, Париже или Бонне, оказывают на эти субэкономики радикально различные воздействия. Одна и та же национальная экономическая политика, которая помогает одному региону или отрасли, все больше вредит другим. По этой причине многое в создании экономической политики должно быть денационализировано и децентрализовано.
На корпоративном уровне мы видим попытки не только внутренней децентрализации (посмотрим на недавнюю встречу 280 высших исполнительных чиновников "General Motors", которые провели два дня, говоря о том, как сломать бюрократические модели и передать
[683]
большее количество решений из центра), но также и реальной географической децентрализации. "Business News" сообщает о "географическом уклоне экономики США, так как многие компании строят заводы и переносят офисы в менее доступные части страны"(15).
Все это отчасти отражает гигантское изменение информационных потоков в обществе. Мы, как отмечалось раньше, предпринимаем фундаментальную децентрализацию коммуникаций, в то время как мощность центральных сетей уменьшается. Мы видим ошеломляющее распространение кабелей, кассет, компьютеров и личных электронных почтовых систем, и все это толкает в одном и том же направлении - к децентрализации.
Общество не имеет возможности децентрализовать экономическую деятельность, коммуникации и многие другие важнейшие процессы, не децентрализовав рано или поздно также правительственное принятие решений.
Все эти требования - больше, чем косметические изменения существующих политических институтов. Это подразумевает огромные сражения за контроль над бюджетом, налогами, землей, энергией и другими ресурсами. Разделение решений не произойдет легко, но оно абсолютно неизбежно в стране сверхцентрализованной.
До сих пор мы смотрели на разделение решений как на способ разобрать затор, разморозить политическую систему, чтобы она снова могла функционировать. Но здесь содержится нечто большее, чем открывается взгляду. Ведь применение этого принципа не только уменьшает нагрузку решений на национальные правительства, но и фундаментально меняет саму структуру элит, приводя их в соответствие с нуждами возникающей цивилизации.



[684]

Расширяющиеся элиты

Концепция "груза решений" является решающей для какого-либо понимания демократии. Каждому обществу, чтобы функционировать, требуется определенное количество и качество политических решений. Действительно, каждое общество имеет свою собственную уникальную структуру решений. Чем больше и чаще требуется принимать разнообразные и сложные решения, тем тяжелее политический "груз решений". И способ, каким распределяется этот груз, существенно влияет на уровень демократии в обществе.
В доиндустриальных обществах, где разделение труда было рудиментарным, а перемены медленными, количество действительно необходимых политических и административных решений было минимальным. Груз решений невелик. Крошечная, полуобразованная, неспециализированная правящая элита могла более или менее управлять без помощи снизу, самостоятельно неся весь груз решений.
То, что мы сегодня называем демократией, рванулось вперед, только когда груз решений внезапно разбух, превысив способность старой элиты управляться с ним(16). Приход Второй волны, принесший расширенную торговлю, большее разделение труда и скачок на совершенно новый уровень сложности в обществе, породил в свое время тот же взрыв решений, какой сегодня порождает Третья волна.
В результате возможности старых правящих групп принимать решения были сокрушены, и нужно было набирать новые элиты и субэлиты, чтобы справиться с грузом решений. Для этой цели нужно было создать революционно новые политические институты.
Индустриальное общество развивалось, становясь
[685]
все более сложным, его интегрирующие элиты, "техники власти", в свою очередь, постоянно были вынуждены вливать свежую кровь, чтобы помочь нести увеличивающийся груз решений. Именно этот невидимый, но неумолимый процесс все больше выдвигал на политическую арену средний класс. Именно эта расширенная потребность в принятии решений привела к расширению права голоса и создала новые ниши, чтобы они заполнились снизу.
Многие самые яростные политические баталии в странах Второй волны - борьба черных в Америке за интеграцию, британских тред-юнионистов за равные возможности в образовании, женщин за их политические права, скрытая классовая борьба в Польше или Советском Союзе - касались распределения этих новых щелей в элитных структурах.
Однако в любой момент существовал определенный предел того, сколько еще людей могут поглотить правящие элиты. И этот предел в значительной мере определялся размером груза решений.
Поэтому, несмотря на меритократические претензии общества Второй волны, целые субпопуляции отсеивались по расистским, половым и подобным основаниям. Периодически, когда общество совершало прыжок на новый уровень сложности и груз решений разбухал, исключенные группы, чувствуя новые возможности, усиливали свои требования равных прав, элиты открывали двери немного шире, и общество переживало то, что представлялось похожим на волну дальнейшей демократизации.
Если эта картина хотя бы грубо верна, она говорит нам, что степень демократии меньше зависит от культуры, меньше от марксистского класса, меньше от мужества на поле боя, меньше от риторики, меньше от по-
[686]
литической воли, чем от груза решений любого общества. Тяжелый груз в конце концов придется разделить через более широкое демократическое участие. Следовательно, поскольку груз решений социальной системы расширяется, демократия становится не предметом выбора, а эволюционной необходимостью. Система без нее не может работать.
Все это предполагает, что мы вполне можем быть на пороге нового великого демократического скачка вперед. Ведь сам взрыв принятия решений, сокрушающий сейчас наших президентов, премьер-министров и правительства, открывает - впервые со времени промышленной революции - волнующие перспективы радикального расширения политического участия.



Грядущая сверхборьба

Потребность в новых политических институтах точно соответствует нашей потребности также в новых семейных, образовательных и корпоративных институтах. Она глубоко переплетена с нашим поиском новой энергетической базы, новых технологий и новых отраслей промышленности. Она отражает переворот в коммуникациях и потребность реструктурировать отношения с неиндустриальным миром. Короче говоря, она является политическим отражением ускоряющихся изменений во всех этих различных сферах.
Не видя этих связей, невозможно понять смысл газетных заголовков. Ведь сегодня единственный самый важный политический конфликт уже происходит не между богатыми и бедными, между возвышенными и униженными этническими группами и даже не между капитализмом и коммунизмом. Сегодня решительная
[687]
борьба идет между теми, кто пытается поддержать и сохранить индустриальное общество, и теми, кто готов двигаться вперед, за его пределы. Это сверхборьба завтрашнего дня.
Другие, более традиционные конфликты - между классами, расами и идеологиями - не исчезнут. Они даже могут, как предполагалось раньше, стать более интенсивными, особенно если на нас обрушится мощная экономическая буря. Но все эти конфликты поглотит сверхборьба, так как она будет свирепствовать во всех сферах человеческой деятельности - от искусства и секса до бизнеса и выборов.
Вот почему мы считаем, что вокруг нас одновременно разворачиваются две политические войны. На одном уровне мы видим обычное политическое столкновение групп Второй волны, борющихся друг с другом за непосредственную выгоду. Однако на более глубоком уровне эти традиционные группы Второй волны сотрудничают, чтобы противостоять новым политическим силам Третьей волны.
Этот анализ объясняет, почему существующие политические партии, устаревшие как по структуре, так и по идеологии, кажутся такими похожими на отражения друг друга в кривом зеркале. Демократы и республиканцы, так же как тори и лейбористы, христианские демократы и голлисты, либералы и социалисты, коммунисты и консерваторы, несмотря на их различия, - все они партии Второй волны. Все они, обманывая ради власти внутри нее, по существу участвуют в сохранении умирающего индустриального порядка.
Скажем иначе: самый важный момент политического развития нашего времени - это возникновение среди нас двух основных лагерей, один из которых предан цивилизации Второй волны, а другой - Третьей.
[688]
Один упорно посвящает себя сохранению главных институтов индустриального массового общества - нуклеарной семьи, массовой образовательной системы, гигантской корпорации, массового торгового союза, централизованной нации-государства и политики псевдопредставительного правительства. Другой признает, что самые насущные сегодняшние проблемы - от энергии, войны и нищеты до экологической деградации и разрушения семейных отношений - больше нельзя решать в рамках индустриальной цивилизации.
Границы между двумя лагерями не проведены четко. Как индивидуумы многие из нас разделены, стоя в каждом лагере одной ногой. Проблемы по-прежнему кажутся мрачными и не связанными друг с другом. Кроме того, каждый лагерь состоит из многих групп, преследующих собственные, едва различимые интересы, покрытые непроницаемым сводом. Ни одна из сторон не имеет монополии на нравственную добродетель. По обеим сторонам выстроились порядочные люди. Тем не менее различия между этими двумя подповерхностными политическими образованиями огромны.
Защитники Второй волны обычно борются против власти меньшинств; они высмеивают прямую демократию как "популизм"; они сопротивляются децентрализации, регионализму и разнообразию; они противостоят попыткам демассифицировать школы; они борются за сохраннение отсталой энергетической системы; они обожествляют нуклеарную семью, глумятся над экологическими беспокойствами, проповедуют традиционный национализм индустриальной эпохи и противостоят движению к более справедливому мировому экономическому порядку.
Силы Третьей волны, напротив, одобряют разделен-
[689]
ную власть меньшинств; они готовы экспериментировать с более прямой демократией; они приветствуют и транснационализм и фундаментальную передачу власти. Они призывают к разрушению гигантской бюрократии. Они требуют создания обновленной и менее централизованной энергетической системы. Они хотят узаконить нуклеарную семью как предмет выбора. Они борются за меньшую стандартизацию, большую индивидуализацию в школах. Они считают приоритетными экологические проблемы. Они признают необходимость реструктурировать мировую экономику на более сбалансированной и справедливой основе.
Кроме всего, пока защитники Второй волны играют в традиционные политические игры, люди Третьей волны подозрительно относятся ко всем политическим кандидатам и партиям (даже к новым) и чувствуют, что решения, критические для нашего выживания, невозможно принимать в пределах нынешних политических рамок.
Лагерь Второй волны по-прежнему включает в себя большинство номинальных обладателей власти в нашем обществе - политиков, бизнесменов, профсоюзных лидеров, педагогов-теоретиков, глав средств массовой информации, - хотя многие из них глубоко обеспокоены тем, что Вторая волна неадекватно видит мир. По численности лагерь Второй волны, несомненно, по-прежнему претендует на бездумную поддержку большинства простых граждан, несмотря на быстро распространяющиеся в их рядах пессимизм и разочарование.
Защитников Третьей волны охарактеризовать труднее. Некоторые возглавляют крупные корпорации, другие - ревностные антикорпоративные защитники потребителей. Некоторые из них - озабоченные экологисты, других больше занимают проблемы сексуаль-
[690]
ных ролей, семейной жизни или личного роста. Интересы одних сосредоточены почти исключительно на развитии альтернативных видов энергии, других больше волнуют демократические перспективы революции в области коммуникаций.
Некоторые привлечены из "правых" Второй волны, другие из "левых" Второй волны - свободные рыночники и сторонники гражданских прав, неосоциалисты, феминистки, правозащитники, бывшие "дети-цветы" и самые прямые из прямых стрел. Некоторые долгое время были активистами движения за мир, другие за всю свою жизнь не приняли участия ни в одном марше или демонстрации. Некоторые истово религиозны, другие - упорные атеисты.
Ученые могут долго спорить, составляет ли эта кажущаяся бесформенной группа "класс" или нет, а если да, то является ли он "новым классом" образованных рабочих в области информации, интеллектуалов и техников. Конечно, многие в лагере Третьей волны - люди среднего класса, получившие высшее образование. Конечно, многие непосредственно участвуют в производстве и распространении информации или в сфере услуг и, искажая термин, их, вероятно, можно назвать классом. Однако это затемняет больше, чем объясняет.
Ведь среди ключевых групп, вынуждающих к демассификации индустриального общества, есть относительно необразованные этнические меньшинства, представителей многих из которых вряд ли можно изобразить на картинке: знающий рабочий с атташе-кейсом.
Как охарактеризовать женщин, борющихся за разрушение ограничивающих ролей в обществе Второй волны? Как, помимо этого, описать миллионы участников быстро растущих движений взаимопомощи? А как
[691]
насчет множества "психологически угнетенных" - миллионов жертв эпидемии одиночества, разрушенных семей, одиноких родителей, сексуальных меньшинств - кого нельзя четко включить в понятие класса? Такие группы возникают фактически во всех слоях и профессиях и являются источником силы для Третьей волны. Действительно, даже термин движение может ввести в заблуждение - отчасти потому, что он подразумевает более высокий уровень общего сознания, чем тот, который существует, отчасти потому, что люди Третьей волны совершенно не доверяют всем массовым движениям прошлого.
Тем не менее, включают ли они в себя класс, движение или просто меняющуюся конфигурацию индивидуумов и временных групп, все они схожи, все они решительно расстаются со старыми иллюзиями, понимая: старая система сейчас разрушена так, что не подлежит ремонту.
Сверхборьба между силами Второй и Третьей волн проходит, как ломаная линия, через класс и партию, через возрастные и этнические группы, сексуальные предпочтения и субкультуры. Она реорганизует нашу политическую жизнь и придает ей новые черты. И вместо гармоничного, бесклассового, бесконфликтного, неидеологического общества будущего она нацеливает на расширяющиеся кризисы и глубокую социальную смуту в ближайшем будущем. Очаговые политические битвы будут вестись во многих государствах не только из-за того, кто воспользуется тем, что осталось от индустриального общества, но и из-за того, кому участвовать в формировании его преемника и, в конечном счете, в контроле за ним.
Эта обостряющаяся сверхборьба будет решающим образом влиять на политику завтрашнего дня и саму
[692]
форму новой цивилизации. Как партизан в этой сверхборьбе, каждый из нас, сознательно или не ведая того, играет свою роль. Эта роль может быть как деструктивной, так и творческой.



Судьба творить

Некоторые поколения родились, чтобы творить, другие - чтобы сохранить цивилизацию. Поколения, которые создали из исторической перемены Вторую волну, были вынуждены силой обстоятельств стать творцами. Монтескье, Милли* и Медисоны** изобрели многие политические формы, которые мы до сих пор принимаем как само собой разумеющееся. Их зажало между двумя цивилизациями, и их судьбой было творить.
Сегодня в любой сфере социальной жизни - в наших семьях, наших школах, нашем бизнесе и церквях, в наших энергетических системах и коммуникациях - мы сталкиваемся с необходимостью создавать новые формы Третьей волны, и миллионы людей во многих странах уже начинают это делать. Однако нигде моральный износ не стал столь сильным и опасным, как в нашей политической жизни. И ни в одной области мы не находим сегодня меньше воображения, меньше экспериментов, меньшего желания рассматривать фундаментальное изменение.
Даже дерзкие новаторы в своей работе - в адвокатских конторах или лабораториях, кухнях, классах или
----------------------------------------
* Милль Джон Стюарт (1806-1875) - английский философ и общественный деятель.
** Медисон Джеймс (1751-1836) - 4-й президент США (1809-1817).
[693]
компаниях - как будто застывают при любом предположении, что наша Конституция или политические структуры устарели и нуждаются в радикальной реконструкции. Перспектива глубокой политической перемены с сопутствующим ей риском настолько пугает, что статус-кво, хотя сюрреалистичный и угнетающий, внезапно оказывается лучшим из всех возможных миров.
В каждом обществе есть и крайние псевдореволюционеры, ушедшие с головой в устаревшие предположения Второй волны, для которых никакая предлагаемая перемена не является достаточно радикальной. Архаичные марксисты, романтики-анархисты, правые фанатики, кабинетные партизаны, честные перед Богом террористы, мечтающие о тоталитарных технократиях или средневековых утопиях. Даже когда мы мчимся в новую историческую зону, они лелеют мечты о революции, извлеченные с пожелтевших страниц вчерашних политических трактатов.
Но то, что ждет впереди, когда усилится сверхборьба, не повторение какой-либо предшествующей революционной драмы; не направляемое из центра свержение правящих элит "авангардной партией" с массами на буксире; не спонтанный, предположительно очищающий, массовый подъем, вызванный терроризмом. Создание новых политических структур для цивилизации Третьей волны придет не как одна климатическая перемена, но как последовательность тысячи нововведений и столкновений на многих уровнях во многих местах в течение десятилетий.
Это не исключает вероятности сопутствующего насилия. Переход от цивилизации Первой волны к цивилизации Второй волны был одной из самых кровавых драм с войнами, голодом, вынужденными миграциями, государственными переворотами и бедствиями. Сейчас
[694]
ставки намного выше, времени меньше, ускорение идет быстрее, опасности еще больше.
Многое зависит от гибкости и проницательности сегодняшних элит и суперэлит. Если эти группы окажутся недальновидными, лишенными воображения и напуганными, подобно многим правящим группам прошлого, они будут жестко сопротивляться Третьей волне и тем самым увеличивать риск насилия и своей гибели.
Если, напротив, они плавно войдут в Третью волну, если они признают необходимость расширенной демократии, они действительно могут присоединиться к процессу создания цивилизации Третьей волны, как самые проницательные элиты Первой волны, которые предвидели приход основанного на технологии индустриального общества, и присоединились к его созданию.
Многие из нас знают или чувствуют, в каком опасном мире мы живем. Мы знаем, что социальная нестабильность и политическая неуверенность могут дать выход диким энергиям. Мы знаем, что значит война и экономический катаклизм, и помним, как часто тоталитаризм возникал из благородных намерений и социального разрушения. Однако многие, по-видимому, игнорируют позитивные различия между настоящим и прошлым.
Обстоятельства в разных странах различны, но никогда в истории не было так много достаточно образованных людей, сообща вооруженных столь невероятным спектром знаний. Никогда не было такого уровня изобилия, может, ненадежного, но достаточного, чтобы дать столь многим время и энергию для гражданских забот и действий. Никогда столь многие не имели возможности путешествовать, общаться и изучать другие культуры. Кроме того, никогда столь многие не имели
[695]
такой гарантии, что необходимые перемены, хотя и глубокие, пройдут мирно.
Элиты, неважно насколько просвещенные, не могут сами создать новую цивилизацию. Требуется энергия общей человеческой воли. Но эта энергия доступна и ждет, чтобы ее выпустили. Действительно, если мы, особенно в странах с высокими технологиями, поставим своей точной целью создание абсолютно новых институтов и конституций для следующего поколения, мы можем проявить нечто намного более мощное, чем энергия, - коллективное воображение.
Чем скорее мы начнем проектировать новые политические институты, основанные на трех принципах, описанных выше, - власти меньшинств, полупрямой демократии.и разделении решений, - тем больше у нас шансов на мирный переход. Именно попытка блокировать эти перемены, а не сами перемены, повышает уровень риска. Именно слепая попытка защитить устаревшее создает опасность кровопролития.
Это означает, что для избежания насильственной реконструкции мы сейчас должны начать сосредоточиваться на проблеме структурного политического морального износа во всем мире. И мы должны поставить эту проблему не только перед экспертами, специалистами в области конституции, юристами и политиками, но и перед общественностью - гражданскими организациями, торговыми союзами, церквями, женскими группами, этническими и расовыми меньшинствами, учеными, домохозяйками и бизнесменами.
В качестве первого шага мы должны начать самые широкие общественные дебаты о необходимости новой политической системы, настроенной на нужды цивилизации Третьей волны. Нам нужны конференции, телепередачи, конкурсы, деловые игры, тренировочные конституционные конвенции, чтобы создать более ши-
[696]
рокий спектр воображаемых предложений политической перестройки, чтобы дать волю потоку свежих идей. Нам следует быть готовыми использовать самые передовые из доступных нам инструментов - от спутников и компьютеров до видеодисков и интерактивного телевидения.
Никто не знает детально, что готовит будущее и что будет работать лучше всего в обществе Третьей волны. По этой причине нам следует думать не об одной массивной реорганизации или одном массивном революционном, катаклизменном изменении, навязанном сверху, но о тысячах сознательных децентрализованных экспериментов, которые позволят проверить новые модели политического принятия решений на местном и региональном уровнях до их применения на национальном и транснациональном уровнях.
Но в то же время мы должны начать также строить среду для подобного экспериментирования - и радикального перепроектирования - институтов на национальном и транснациональном уровнях. Нынешнее отношение к правительствам Второй волны - повсеместные разочарование, гнев и горечь - можно либо вогнать в фанатическую ярость демагогов, призывающих к авторитарному лидерству, либо вовлечь в процесс демократической реконструкции.
Начиная широкий процесс социального обучения - эксперимент в области предварительной демократии во многих странах одновременно - мы можем помешать тоталитарному удару. Мы можем подготовить миллионы к неурядицам и опасным кризисам, которые ждут нас впереди. И мы можем оказать стратегическое давление на существующие политические системы, чтобы ускорить необходимые перемены.
Без огромного давления снизу нам не следует ожидать, что многие сегодняшние номинальные лидеры -
[697]
президенты и политики, сенаторы и члены центральных комитетов - бросят вызов тем самым институтам, которые, хотя и устарели, создают им престиж, деньги и иллюзию, если не реальность, власти. Некоторые необыкновенно дальновидные политики или чиновники на ранних этапах поддержат борьбу за политическую трансформацию. Но многие будут двигаться лишь тогда, когда требованиям извне станет невозможно сопротивляться или когда кризис уже зайдет настолько далеко и возникнет угроза насилия, что они не увидят альтернативы.
Следовательно, ответственность за изменение лежит на нас. Мы должны начать с себя, научиться не закрывать свои умы для нового, удивительного, кажущегося радикальным. Это означает борьбу с убийцами идей, которые бросаются вперед, чтобы уничтожить любое новое предложение на том основании, что оно непрактично, при этом защищая все, что существует сейчас, как практичное, вне зависимости от того, насколько оно может быть абсурдным, гнетущим и бездействующим. Это означает борьбу за свободу слова - право людей выражать свои мысли, даже еретические.
Кроме того, это означает начало процесса реконструкции сейчас, до того как дальнейший распад существующих политических систем пошлет силы тирании маршировать по улицам и сделает невозможным мирный переход к Демократии Двадцать Первого Века.
Если мы начнем сейчас, мы и наши дети сможем принять участие в волнующей перестройке не только наших устаревших политических структур, но и самой цивилизации.
Как поколению первых революционеров, нам досталась судьба творить.