Руднев В. Словарь культуры XX века

ОГЛАВЛЕНИЕ

Х

"Хазарский словарь"
Характерология
"Хорошо ловится рыбка банананка"

Ш

Шизофрения
"Школа для дураков"
"Шум и ярость"

* Х *

"ХАЗАРСКИЙ СЛОВАРЬ"

- роман сербского писателя Милорада Павича (1983) - одно
из сложнейших и прекраснейших произведений современного
постмодернизма. Павича называют балканским Борхесом,
хотя в отличие от настоящего Борхеса, скорее всего, когда
наш словарь выйдет в свет, автор "Х. с." будет уже
лауреатом Нобелевской премии в области литературы 1997 г.
В каком-то смысле "Х. с." - квинтэссенция постмодернизма,
но в каком-то смысле и его отрицание.
"Х. с." - это действительно словарь, в центре которого
статьи, посвященные обсуждению главного вопроса всего романа,
так называемой хазарской полемики конца IХ в., когда хазарскому
кагану приснился сон, который он расценил в качестве знамения
того, что его народу необходимо принять новую религию. Тогда он
послал за представителями трех великих религий
средиземноморского мира: христианским священником - это был
Константин Философ, он же Кирилл, один из создателей славянской
азбуки, - исламским проповедником и раввином.
Словарь построен как последовательность трех книг -
красной, зеленой и желтой, - в которых соответственно собраны
христианские, исламские и иудейские источники о принятии
хазарами новой веры, причем христианская версия словаря
утверждает, что хазары приняли христианство, исламская - ислам,
а еврейская - иудаизм (см. истина, семантика возможных
миров).
"Х. с." построен как гипертекст (см.), то есть в
нем достаточно разработанная система отсылок, а в предисловии
автор указывает, что читать словарь можно как угодно - подряд,
от конца к началу, по диагонали и вразброс. На самом деле, это
лишь постмодернистский жест, поскольку в "Х. с." сложнейшая и
до последнего "сантиметра" выверенная композиция и читать его
следует как обычную книгу, то есть подряд, статью за статьей
(во всяком случае, таково мнение составителя словаря ХХ века).
"Х. с." философски чрезвычайно насыщенный текст, один из
самых философских романов ХХ в., поэтому стоит сделать попытку
отыскать основные нити его тончайшей художественной идеологии,
ибо философия "Х. с." дана не в прямых сентенциях, а растворена
в художественной ткани романа.
Прежде всего, по-видимому, следует ответить на вопрос,
почему история исчезнувшего народа и государства хазар дается в
виде словаря, а не хронологической последовательности. Ответ
кроется на пересечении внутренней и внешней прагматик
этого текста. Внешняя мотивировка достаточно характерна для
идеологии ХХ в.: история есть фикция, вымысел, поскольку она
построена на документах, которые всегда можно фальсифицировать:
"Издатель [...] полностью отдает себе отчет, что [...]
материалы ХVII века недостоверны, они в максимальной степени
построены на легендах, представляют собой нечто вроде б р е д а
в о с н е (разрядка моя. - В. Р.) и опутаны сетями заблуждений
различной давности".
Согласно внутренней прагматике первоначально словарь был
издан в ХVII в. неким Даубманусом в количестве 500 экземпляров,
причем один из них был самим издателем отравлен, а остальные
полностью или почти полностью уничтожены, поэтому "Х. с.", по
мысли автора-издателя, есть лишь фрагментарная реконструкция
словаря ХVII в. Это реконструкция второго порядка - не истории
хазар, а того, как она представлена в словаре Даубмануса.
И вот теперь встает вопрос: почему словарь и лица, так или
иначе принимавшие участие в его создании или реконструкции,
были уничтожены? Ответ на этот вопрос отчасти и составляет суть
сюжета и художественной идеологии "Х. с.".
В центре повествования три среза времени и три
центральных события: 1) конец IХ в.- хазарская полемика;
2) ХVII в.- история кира Аврама Бранковича и его смерти; 3) ХХ
в. - события царьградской конференции о хазарах в 1982 г.,
связанные с убийством последних свидетелей, составителей и
реконструкторов "Хазарского словаря".
Почему же именно словарь, а не просто книга, как Библия,
например, или Тора? Создание словаря мыслилось хазарами как
воссоздание не истории самого народа (истории у хазар в строгом
смысле быть не может в силу особенностей устройства
времени в их картине мира - об этом см. ниже), а
воссоздание первочеловека, Адама Кадмона. При этом хазары
рассуждали следующим образом: "В человеческих снах хазары
видели буквы, они пытались найти в них прачеловека, предвечного
Адама Кадмона, который был мужчиной и женщиной. Они считали,
что каждому человеку принадлежит по одной букве азбуки, а что
каждая из букв представляет собой частицу тела (подчеркнуто
мною. - В.Р.) Адама Кадмона на Земле. В человеческих же снах
эти буквы оживают и комбинируются в теле Адама. [...] Из букв,
которые я собираю (в данном случае это рассуждения иудейского
реконструктора древнего словаря, Самюэля Коэна. - В.Р.), и из
слов тех, кто занимался этим до меня, я составляю книгу,
которая, как говорили хазарскве ловцы снов, явит собой тело
Адама Кадмона на Земле...".
Итак, словарь, а не повествование, потому что для
воссоздания тела нужна система, а не текст (ср. структурная
лингвистика), а словарь есть некое подобие системы или хотя
бы некоторое ее преддверие.
Философия времени у хазар, как можно видеть из приведенной
цитаты, тесно связана с философией сновидения. Здесь
чувствуется несомненное влияние Борхеса и того философа,
который незримо стоял за Борхесом несколько десятков лет, Джона
Уильяма Данна, автора книги "Эксперимент со временем" (1920),
создателя серийной концепции времени (см. время, серийное
мышление). О сновидении в "Х. с." сказано следующее: "И
любой сон каждого человека воплощается как чья-то чужая явь.
Если отправиться отсюда до Босфора, от улицы к улице, можно
дату за датой набрать целый год со всеми его временами, потому
что у каждого своя осень и своя весна и все времена
человеческой жизни, потому что в любой день никто не стар и
никто не молод и всю жизнь можно представить себе как пламя
свечи, так что между рождением и смертью даже ни одного вздоха
не остается, чтобы ее загасить".
Такой философией обусловлен центральный эпизод "Х. с.",
связанный с киром Бранковичем, Юсуфом Масуди и Самюэлем Коэном.
Кир Аврам Бранкович собирал сведения о "Хазарском словаре",
чтобы воссоздать Адама Кадмона, при этом он придерживался
христианского решения хазарской полемики. Одновременно с ним
"Хазарский словарь" собирал и реконструировал еврей-сефард из
Дубровников Самюэль Коэн, естественный сторонник того, что
хазары в IХ в. приняли иудаизм. С некоторого времени Аврам
Бранкович каждый день стал видеть во сне молодого человека с
одним седым усом, красвыми глазами и стеклянными ногтями на
одной руке. Это и был Коэн, который каждую ночь чувствовал, что
он комуто снится. Это означало, что они вскоре встретятся.
Третий собиратель словаря, Юсуф Масуди, защитник исламской
версии хазарского вопроса, научился хазарскому искусству
попадания в чужие сны, поступил на службу к Авраму Бранковичу и
стал видеть его сны - и Самюэля Коэна в них. Когда же наконец
Бранкович и Коэн встретились (Коэн служил переводчиком в
турецком отряде, который напал на Бранковича и его слуг), то
Бранкович погиб от турецкой сабли, а Коэн, увидев человека,
которому он столь долго снился, впал в оцепенение и так из него
и не выбрался. Юсуф Масуди выпросил у турецкого паши день
жизни, чтобы увидеть во сне, как Коэну будет сниться смерть
Бранковича, и то, что он увидел, было так ужасно, что за время
сна он поседел и его усы стали гноиться. А на следуюЩий день
турки зарубили и его.
Последняя история, восходящая к нашим дням, связана с
арабским исследователем "Хазарского словаря", доктором Абу
Кабиром Муавия, который, вернувшись с израильско-египетской
войны 1967 г., стал собирать данные о "Хазарском словаре".
Делал он это так: посылал письма по объявлениям из старых газет
конца ХIХ века (см. концепцию времени хазар). На его письма в
прошлое приходили ответы в виде посылок с различными совершенно
не связанными между собой предметами, которыми постепенно стала
заполняться его комната. Он дал список этих предметов на
компьютерный анализ, и компьютер ответил, что все эти предметы
упоминаются в "Хазарском словаре". На конференции в Царьграде
доктора Муавия убивает четырехлетний мальчик, живой выродок (с
двумя большими пальцами на каждой руке) хазарской философии
истории. На этом исследование "Хазарского словаря" прерывается.
Исчезвувший народ спрятал все концы в воду.
Говоря о словаре в послесловии, автор пишет: "При
использовании книги ее можно чтением вылечить или убить. Можно
сделать ее более толстой или изнасиловать, из нее постоянно
что-то теряется, между строк под пальцами исчезают последние
буквы, а то и целые страницы, а перед глазами вырастают, как
капуста, какие-то новые. Если вы вечером отложите ее в сторону,
то назавтра можете обнаружить, что в ней, как в остывшей печке,
вас не ждет больше теплый ужин".
Здесь этически реализована обычная для ХХ в. мифологема
живого текста, противопоставленного мертвой реальности.
Особенностью, придающей уникальность "Х. с.", является та
преувеличенная серьезность его стиля, то отсутствие иронии,
замешенное на терпком балканском фольклоре, которые позволяют
говорить не только о квинтэссенции постмодернизма, но и об
альтернативе ему. В этом смысле Милорад Павич безусловный
антипод Умберто Эко - семиотика, играющего (когда более, когда
менее успешно) в прозаика, а антиподом "Имени розы" становится
"Х. с.".
А может быть, все дело в том, что гениальность (которой
несомненно обладает автор "Х. с.") и постмодернизм -
несовместимы. В этом смысле Павич писатель глубоко старомодный,
такой, например, как Томас Манн, Фолкнер или Франц Кафка.

Лит.:

Руднев В. Серийное мышление // Даугава, 1992. - No 3.
Руднев В. Гений в культуре // Ковчег, 1994. - No 3.
Руднев В. Морфология реальности: Исследование по
"философии текста". - М., 1996.

---------------------------------------------------------------
* Текст "Хазарского словаря"
см. на www

ХАРАКТЕРОЛОГИЯ

- учение о характерах людей, основанное на исследовании
соматических данных (строения тела). Основоположник клинически
ориентированной Х. - Эрнст Кречмер (основатели
психоаналитической Х. - Карл Абрахам и Вильгельм Райх).
Кречмер различал три типа характера в зависимости от
строения тела: пикнический тип (приземистый, с толстой шеей) -
по характеру циклоид, или сангвиник; астенический тип (худой,
маленький, лептосомный (узкий) - по характеру шизотим, или
шизоид; атлетический тип - Кречмер считал его смешанным
(позднее П.Б. Ганнушкин определил его как эпилептоида).
Проведенные Кречмером эксперименты давали явную картину
зависимости типа характера от строения тела. В дальнейшем его
типология была дополнена и скорректирована П.Б. Ганнушкиным и
М.Е. Бурно. В настоящее время типология основных характеров
выглядит примерно так:
1. Циклоид-сангвиник - добродушный, реалистический
экстраверт, синтонный (то есть находящийся в гармонии с
окружающей его реальностью). Синтоник веселится, когда
весело, и грустит, когда грустно. Когда-то этот образ играл
большую роль в культуре - по-видимому, начиная с эпохи
Возрождения. В художественной литературе сангвиники нарисованы
особенно выпукло: это Гаргантюа, Ламме Гудзак, Санчо Панса,
Фальстаф, мистер Пиквик - все добродушные толстяки. В ХХ в. от
засилья добродушных героев остались только Кола Брюньон и
Швейк. В целом такая в принципе здоровая жизнерадостная
личность не характерна для ХХ в.
2. Психастеник - реалистический, тревожно-сомневающийся
интроверт. Этот тип характерен для культуры конца ХIХ века, его
олицетворяет Чехов в своих основных характерологических
установках - психастевику свойственна повышенная порядочность,
боль за других и тревожно-ипохондрическое переживание прошлого
в своей душе. Чехов запечатлел психастеника в драматическом
виде в образе профессора Николая Степановича ("Скучная
история"), а в комическом виде - в образе Червякова ("Смерть
чиновника"). Психастеник тревожно-мучительно, по многу раз
прокручивает уже сделанные поступки, "пилит опилки", по
выражению Дейла Карнеги. Тревожная психастеническая рефлексия
показательна для начала ХХ в., она воплощена в таком
художественном направлении, как постимпрессионизм
(импрессионизм. считается в целом сангвиническим, синтонным
направлением), в частности в творчестве Клода Моне. Самым
знаменитым героем-психастеником в европейской культуре был,
конечно, Гамлет.
3. Истерик. Для этого характера важен такой признак, как
демонстративность. По выражению Карла Ясперса, истерик живет не
для того, чтобы быть, а чтобы казаться быть. Самый знаменитый
истерик в мировой литературе - это Хлестаков. Истерик -
парадоксальный характер в том смысле, что это аутистический
экстраверт, то есть, с одной стороны, это нереалистический
характер, у него совершенно фантастическое представление о
реальности, но, с другой стороны, он погружен не в свой
внутренний мир, который у него достаточно беден, но в
выдуманную им самим реальность.
4. Эпилептоид. Характер напряженно-авторитарный с
атлетическим типом сложения. Реалист и прагматик до мозга
костей, экстраверт. Из эпилептоидов рекрутируются воины и
политики. Два знаменитых современных российских эпилептоида -
Борис Ельцин и Александр Лебедь. Впрочем, эпилептоиды могут
быть двух типов - примитивно-эксплозивные (Дикой в "Грозе"
Островского) и утонченно-дефензивные (Кабаниха, Иудушка
Головлев, Фома Фомич Опискин). Для эпилептоида характерна так
называемая иудина маска - выражение льстивой угодливости, за
которой прячетея злоба и стремление к власти. Эпилептоид -
прекрасный организатор, но почти никогда не бывает литератором
или философом. Есть великие художники-эпилептоиды, например
Роден и Эрнст Неизвестный.
5. Шизотим, или шизоид, или аутист (см. также
аутистическое мышление). Шизоид - замкнуто-углубленный
аутистический интроверт. Он во всем замкнут на самого себя.
Внешний мир, как его понимают и чувствуют сангвиник и
психастеник, не существует для шизоида - его мир находится
внутри его самого, а проявления внешнего мира суть лишь
символы, еще глубже раскрывающие структуру мира внутреннего.
Весь ХХ век может быть назван шизотимической эпохой.
Практически все сколько бы ни было фундаментальные открытия в
науке и философии, все важнейшие художественные направления
носят шизотимный характер: это и аналитическая
философия, и квантовая механика, и теория относительности,
и психоанализ, и кино, и структурная
лингвистика вместе с семиотикой и математической
логикой, и многое другое; шизоидный характер присущ
экспрессионизму, символизму, новому роману,
постструктурализму, постмодернизму. Почти все великие
художественные произведения ХХ в. аутистичны: "Доктор Фаустус"
Томаса Манна, "Улисс" Джойса, "В поисках утраченного времени"
Пруста, "Шум и ярость" Фолкнера, "Человек без свойств"
Музиля, "Игра в бисер" Гессе, "Бледный огонь" Набокова.
То же самое относится к музыке ХХ века (см. додекафония):
Стравинский, Прокофьев, Шостакович, Булез, Штокгаузен - все это
шизотимы. Вся реальность ХХ в. как бы попадает в воронку
аутистического мышления, реальность насквозь символизирована,
семиотизирована, концептуализирована. Важна логичность,
непротиворечивость построения, а его отношение к реальности
(которой, вероятней всего, как таковой вообще нет) имеет
второстепенное значение. Известно, что когда Гегелю сказали,
что некоторые его построения не соответствуют действительности,
он холодно заметил: "Тем хуже для действительности". Вот
классическая аутистическая установка.
6. Полифонический, или мозаичный, характер. Он тоже
характерен для ХХ века. Мозаика возникает в том случае, когда
человек переносит тяжелую психическую болезнь, например
параноидальный психоз или эпилепсию. В этом случае характер
человека как будто раскалывается на куски, становится
многорадикальным, сочетает в себе несочетаемые черты.
Эпилептическими мозаиками были во многом определившие ХХ в. Лев
Толстой и Достоевский. Франц Кафка, перенесший серьезную
эндогенную депрессию (возможно, психоз), сочетает в своей
личности и в своем творчестве черты дефензивно-психастенические
и шизотимные. Его романы, особенно "Замок", не укладываются в
чисто шизотимную схему экспрессионистического творчества, он
подрывает экспрессионизм своей характерологической полифонией.
Отсюда двойственность, идущая от сочетания обыденного стиля с
фантастичностью происходящего.
Мозаичен в целом сюрреализм, для которого выражение
"сочетание несочетаемого" входит в определение. Картины Рене
Магритта и Сальвадора Дали, фильмы Луиса Бунюэля - это явная
мозаика.
Разобранная здесь Х. является нефрейдистски и даже
антипсихоаналитически ориентированной. Это не означает, что
психоанализ не предложил своей Х. Она была разработана в
трактате В. Райха "Анализ характера". Психоаналитики в
соответствии со своей установкой все объяснять через травмы
раннего детства делят человеческие характеры на оральный
(примитивно говоря, те люди, которых мать слишком рано отняла
от груди), анальный (те, которых слишком унижали в том, что
касается личной гигиены) и генитальный (те, которые пережили
достаточно серьезные эдиповские проблемы - см. Эдипов
комплекс). Психоаналитическая Х. носит также "телесный"
характер, концепция психотерапии у Райха и его последователя
Александра Лоуэна представляет собой работу с телом и
называется биоэнергетической. Основное отличие
психоаналитической концепции от Кречмеровской заключается в
том, что первая имеет не чисто медицинский, а
абстрактно-экзистенциальный характер. Второе отличие - в том,
что если у психоаналитиков терапия направлена на преодоление
характера, то кречмерианская Х. считает характер чем-то
врожденным и неустранимым, и терапия ориентирована на адаптацию
имеющегося характера, на выявление его творческих потенций (см.
терапия творческим самовыражением).

Лит.:

Кречмер Э. Строение тела и характер. - М., 1994.
Леонгард К. Акцентуированная личность. - Киев, 1979.
Ганнушкин П.Б. Избр. труды. - М., 1965.
Бурно М.Е. Трудный характер и пьянство. - Киев, 1991.
Бурно М.Е. О характерах людей. - М., 1996.
Лоуэн А. Физическая динамика структуры характера. - М.,
1996.

"ХОРОШО ЛОВИТСЯ РЫБКА БАНАНАНКА"

- рассказ американского писателя Джерома Сэлинджера
(1948).
Эта новелла представляет собой загадку как в плане ее
построения, так и в плане содержания, смысла. Новелла
Сэлинджера плохо вмещается в рамки модернизма - в ней
нет неомифологической (см. неомифологизм) подсветки,
стиль ее прост, а сюжет, с одной стороны, тривиален, а с другой
- абсурден. Последнее слово - абсурд - отчасти сразу приводит к
разгадке: новелла, как и все творчество Сэлинджера, проникнута
духом дзэнского мышления (см.).
Напомним вкратце сюжет новеллы. В первой части молодая
женщина Мюриэль по междугородному телефону обсуждает с
матерью странности своего мужа. Суть разговора в том, что мать
страшно волнуется за судьбу дочери, уехавшей провести медовый
месяц во Флориду. По ее мнению, с мужем Мюриэль, Симором, не
все в порядке. У него явно не все дома, его выходки в доме тещи
были более чем странны. Например, когда бабушка заговорила о
своей смерти, он подробно рассказал ей, как, по его мнению,
надо устроить ее похороны. Он подарил жене книгу на немецком
языке (!) - это через два года после того, как американцы
разгромили фашистскую Германию. Он что-то сделал (не говорится,
что именно) с цветной подушечкой.
Но дочь успокаивает мамашу: все хорошо, Симор загорает на
пляже, а первые два вечера в фойе гостиницы играл на рояле.
Правда, на пляже он загорает, надев теплый халат, но это чтобы
не видели его татуировки (которой, впрочем, у него нет).
Следующий эпизод переносит читателя на пляж, где Симор
общается с трехлетней девочкой Сибиллой и рассказывает ей
довольно бессмысленную, на первый взгляд, историю про рыбку
бананку, которая забралась в банановую пещеру под водой,
объелась бананов и умерла.
Потом Симор поднимается к себе в номер, в присутствии
задремавшей на солнце молодой жены достает из чемодана, из-под
груды рубашек, револьвер и пускает себе пулю в лоб.
Поверхностное прочтение этой истории, вероятно, такое,
которое предложила бы теща героя. Симор - вернувшийся с фронта
с расшатанными нервами, вообще очень странный, не в меру
начитанный - разочаровался в обычной (прямо скажем, довольно
пошлой) жене и под воздействием минуты и по контрасту с
общением с невинным ребенком совершил непоправимое. Но это
самое поверхностное прочтение, которое ничего не объясняет.
Средневековый трактат индийского теоретика литературы
Анандавардханы "Свет дхвани" говорит о том, что у каждого
произведения искусства есть явный и скрытый, по словам автора
проявленный и непроявленный, смыслы. В новелле Сэлинджера как
минимум два непроявленных смысла. Первый - психоаналитический
(см. психоанализ: ср. междисциплинарные
исследовании). Для того чтобы попытаться проникнуть в этот
смысл, следует подключить технику мотивного анализа
(см.). Перед тем как попасть в номер, Симор едет в лифте, где с
ним приключается с позиций здравого смысла абсурдный эпизод,
который портит ему настроение. В лифте с ним едет какая-то
незнакомая женщина, и между ними происходит следующий диалог:

"- Я вижу, вы смотрите на мои ноги, - сказал он,
когда лифт поднимался.
- Простите, не расслышала, - сказала женщина.
- Я сказал: вижу, вы смотрите на мои ноги.
- Простите, но я смотрела на пол! - сказала женщина и
отвернулась к дверцам лифта.
- Хотите смотреть мне на ноги, так и говорите, -
сказал молодой человек. - Зачем это вечное притворство, черт
возьми?
- Выпустите меня, пожалуйста! - торопливо сказала женщина
лифтерше.
Двери лифта открылись, и женщина вышла, не оглядываясь.
- Ноги у меня совершенно нормальные, не вижу
никакой причины, чтобы так на них глазеть, - сказал молодой
человек" (здесь и далее в цитатах курсив мой. - В. Р.).
Надо сказать, что, прочитав рассказ заново после этого
эпизода, обращаешь внимание на то, что мотив ног в нем
является поистине навязчивым - в коротком рассказе это слово
встречается около двадцати раз, особенно во втором эпизоде,
когда Симор играет с трехлетней Сибиллой:
"По дороге она остановилась, брыкнула ножкой
мокрый, развалившийся дворец из песка.
...сказала Сибилла, подкидывая ножкой песок.
- Только не мне в глаза, крошка! - сказал юноша,
придерживая Сибиллину ножку.
...Он протянул руки и обхватил Сибиллины щиколотки
Он выпустил ее ножки.
Он взял в руки Сибиллины щиколотки и нажал вниз

...Юноша вдруг схватил мокрую ножку - - она свисала
с плотика - и поцеловал пятку".

Тут психоаналитик должен просто взвизгнуть от
удовольствия. Все ясно. Ведь ноги - это субститут половых
органов. Симор не удовлетворен интимными отношениями с женой
(недаром в начале рассказа упоминается статейка в журнальчике,
назывзющаяся "Секс: или радость, или ад"), он довольствуется
латентным сексом с маленькой девочкой. Рассказ о рыбке бананке
тоже становится понятен. Банан - явный фаллический символ.
Рассказ о бананке - это притча о сексе, который чреват смертью,
об эросе/танатосе (см. также тело). Поэтому и самоубийетво
вполне логично.
Третий непроявленный смысл - дзэнский. Дело в том, что
рассказ "Х. л. р. б." входит не только в знаменитый цикл
"Девять рассказов", но и в контекст повестей о семействе Гласс.
Из содержания этих повестей явствует, что Симор был гениальным
ребенком, в семь лет понимавшим философию и рассуждавшим как
взрослый человек, что он был поэтом, писавшим восточные стихи,
серьезно увлекался восточными философиями, и в частности
дзэном, и обсуждал все это с Мюриэль, невестой, а потом женой,
и отношения у них были прекрасными (повесть "Выше стропила,
плотники").
Брат Симора Бадди, его "агиограф", сравнивает его с
восточным мудрецом, который увидел вороного жеребца в гнедой
кобыле. И Симор видит мир не так, как другие. Например, он
восхищается синим купальником Сибиллы, хотя на самом деле он
желтый, просто потому, что это его любимый цвет.
Рассуждения и поступки братьев и сестер Гласс проникнуты
дззнским мышлением, которое, в частности, отрицает важность
противопоставления жизни и смерти и учит, что если человека
осенило просветление, от которого он хочет убить себя, то пусть
себе убивает на здоровье. То есть в таком понимании мира и
субъекта смерть - это вообще не трагедия. Можно убить себя от
полноты жизни, не оттого, что все плохо, как в европейской
традиции, но оттого, что все хорошо "и чтобы было еще лучше"
(пользуясь выражением современного русского философа и знатока
восточных традиций А. М. Пятигорского).
Вероятно, чтобы понять рассказ наиболее адекватно (ср.
принцип дополнительности), нужно иметь в виду все эти
три его интерпретации. При этом самая примитивная житейская
интерпретация ничем не хуже самой эзотерической (ср.
деконструкция, постмодернизм).

Лит.:

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма. - Бишкек, 1993.
Пятигорский А. М. Некоторые общие замечания о мифологии
с точки зрения психолога // Учен. зап. Тартуского ун-та,
1965. - Вып. 181.
Рудыев В. П. Тема ног в культуре // Сб. статей памяти П.
А.
Руднева. - СПб, 1997 (в печати).
Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. - М., 1995.

* Ш *

ШИЗОФРЕНИЯ

(от древнегр. schizo - раскалываю + phren - душа,
рассудок) - психическое заболевание, имеющее многообразные
проявления, как-то бред, галлюцинации, расстройство аффективных
функций, ведущие к слабоумию и утрате индивидуальных черт
личности.
Понятие Ш. было введено в психопатологию швейцарским
психиатром Эугеном Блейлером в начале ХХ в., ему же принадлежит
подробное клиническое описание этой болезни, которую в силу ее
сложности и неоднозначности в ХIХ в. путали с другими
психическими нарушениями, например с психозом (см.).
Одним из основных симптомов Ш. является расстройство
ассоциаций. Нормальные сочетания идей теряют свою прочность.
Следующие друг за другом мысли шизофреника могут не иметь
никакого отношения друг к другу, то есть нарушается
фундаментальный принцип связности текста.
Пример Э. Блейлера. Вопрос психиатра больному:
"Испытываете ли вы огорчениями" Больной: "Нет". Психиатр; "Вам
тяжело?" Больной: "Да, железо тяжело".
Мышление при Ш. приобретает странный, чудаковатый
характер, мысли совершают скачки. Все это напоминает картину
сновидения или картину в сюрреализме.
"Замечательны, - пишет Блейлер, - также наклонности к о б
о б щ е н и я м (здесь и далее в цитатах разрядка Блейлера. -
В. Р.), к перескакиванию мысли или вообще функции на другие
области. Бредовые идеи, которые могут возникнуть только по
отношению к определенному лицу, переносятся на другое, с
которым они не имеют никакой внутренней связи. Больного
разозлили, он сначала отпускает пощечину виновному, а затем и
другим, кто как раз находился поблизости. (Ср. характерное
поведение Ивана Бездомного в романе М. А. Булгакова "Мастер
и Маргарита", когда он является в Дом литераторов в
кальсонах и раздает пощечины. Автор романа был врач и, по
общему признанию психиатров, очень точно описал симптомы Ш. у
Бездомного.- В.Р.)
Особенно важно, - продолжает Блейлер, что при этой
ассоциативной слабости [...] а ф ф е к т ы приобретают особую
власть над мышлением: вместо логических сочетаний руководящую
роль получают желания и описания, таким образом возникают самые
нелепые б р е д о в ы е и д е и, открывается дорога чрезвычайно
сильному аутистическомумышлению(см. - В.Р.) с его уходом
от действительности, с его тенденцией к символике, замещениям и
сгущениям". (Что опять-таки напоминает работу сновидения как
она интерпретируется в психоанализе З. Фрейдом; ясно,
что сознание шизофреника регрессирует к более низким формам.)
В тяжелых случаях Ш. обнаруживается то, что психиатры
называют "аффективным отупением". Шизофреник в больнице может
десятки лет не обнаруживать никаких желаний, никаких аффектов.
Он не реагирует на плохое с ним обращение, на холод и жажду,
ложится в промокшую и холодную постель, ко всему проявляет
поразительное спокойствие, хладнокровие и равнодушие - к своему
настоящему положению, к будущему, к посещению родственников.
Явный показатель Ш. - недостаток аффективных модуляций,
аффективная неподвижность. При этом аффекты могут подвергаться
инверсиям: там, где нормальный человек смеется, шизофреник
плачет, и наоборот - так называемая паратимия.
"Самые аффекты, - пишет далее Блейлер, - часто теряют е д
и н с т в о . Одна больная убила своего ребенка, которого она
любила, так как это был ее ребенок, и ненавидела, так как он
происходил от нелюбимого мужа; после этого она неделями
находилась в таком состоянии, что глазами она в отчаянии
плакала, а ртом смеялась".
Одновременный смех и плач суть проявления амбивалентности
в Ш. Например, шизофреник может в одно и то же время думать: "Я
такой же человек, как и вы" и "Я не такой человек, как вы".
(Ср. неклассические логики, истина.)
Для Ш. характерны различного рода галлюцинации:
соматические, зрительные, слуховые, обонятельные, осязательные.
Больные часто слышат голоса, свист ветра, жужжание, плач и
смех; они видят какие-то вещи, реальные и фантастические;
обоняют какие-то запахи, приятные и неприятные; осязают
какие-то предметы; им чудится, что на них падают дождевые
капли, их бьют, режут, жгут раскаленными иглами, у них вырывают
глаза, распиливают мозги (ср. трансперсональная психология,
виртуальные реальности).
При этом реальность бредовых представлений кажется
шизофренику совершенно очевидной. Он скорее откажется верить в
окружающую реальность - что он находится в больнице и т. д.
Для Ш. характерен бред величия, который часто сочетается с
бредом преследования, то есть больные в этой стадии находятся
полностью во власти своего бессознательного, у них
измененное состояние сознаная.
И наконец: "Вследствие потери чувства активности и
неспособности управлять мыслями, шизофреническое Я часто
лишается существенных составных частей. Расстройства ассоциаций
и болезненные соматические ощущения придают этому Я совершенно
другой, непохожий на прежний вид; у больного, таким образом,
имеется сознание, что его состояние изменилось: он стал другой
личностью. [...] Граница между Я и другими личностями и даже
предметами и отвлеченными понятиями может стушеваться: больной
может отождествлять себя не только с любым другим лицом, но и
со стулом, с палкой. Его воспоминания расщепляются на две или
более части" (ср. описание героя романа С. Соколова "Школа для
дураков", которому показалось, что он раздвоился и одна из его
двух личностей превратилась в сорванную им лилию "нимфея
альба").
Ш. в ХХ в. стала болезнью психики No 1, ибо шизофреническое
начало присуще многим фундаментальным направлениям и течениям
культуры ХХ в.: экспрессиоинзму, сюрреализму,
неомифологической манере письма в целом, новому роману,
потоку сознания, поэтике абсурда предстюителей школы
ОБЭРИУ, театру абсурда.

Лит.:

Блейлер Э. Руководство по психиатрии. - М., 1993.

"ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ"

- роман русского писателя-эмигранта Саши Соколова (1974),
один из самых сложных текстов русского модернизма
и в то же время одно из самых теплых, проникновенных
произведений ХХ в. В этом смысле "Ш. д." напоминает фильм
Андрея Тарковского "Зеркало" (см.) - та же сложность
художественного языка, та же автобиографическая подоплека, те
же российские надполитические философские обобщения.
Сюжет "Ш. д." почти невозможно пересказать, так
как, во-первых, в нем заложена нелинейная концепция
времени-памяти (так же как и в "Зеркале" Тарковского) и,
во-вторых, потому, что он построен не по сквозному
драматическому принципу, а по "номерному". Это музыкальный
термин; по номерному принципу строились оратории и оперы в ХVII
- ХVIII вв.: арии, дуэты, хоры, речитативы, интермедии, а
сквозное действие видится сквозь музыку - музыка важнее. Вот и
в "Ш. д." - "музыка важнее". Между сюжетом и стилем здесь не
проложить и лезвия бритвы (позднее сам Соколов назвал подобный
жанр "проэзией").
Музыкальность, между тем, задана уже в самом заглавии:
"школами" назывались сборники этюдов для начинающих музыкантов
("для дураков"). Но в русской культуре Иванушка-дурачок, как
известно, оказывается умнее всех, поэтому название
прочитывается еще как "школа высшего мастерства для прозаиков",
какой она и является. Другой смысл названия, вещный -
это, конечно, метафора "задуренной большевиками" России.
В центре повествования рассказ мальчика с раздвоенным
сознанием, если называть вещи своими именами - шизофреника (см.
шизофрения). Между тем за исключением того факта, что с
определенного времени герой считает, что их двое, и порой не
отличает иллюзию, собственную мечту от реальности, в
остальном это удивительно симпатичный герой редкой духовности и
внутренней теплоты и доброты.
Действие "Ш. д." перескакивает с дачи, где герой живет "в
доме отца своего", прокурора, фигуры крайне непривлекательной
(ср. Эдипов комплекс), в город, в школу для слабоумных.
Герой влюблен в учительницу Вету Аркадьевну. У него есть также
любимый наставник Павел (Савл) Петрович Норвегов, учитель
географии, влюбленный, в свою очередь, в ученицу спецшколы Розу
Ветрову. Впрочем, реальность этих "женских персонажей"
достаточно сомнительна, так как Вета Аркадьевна Акатова в
сознании героя легко превращается в "ветку акации", а последняя
- в железнодорожную ветку, по которой едут поезда и электрички
из города на дачу. А Роза Ветрова тоже легко "географизируется"
в "розу ветров" - профессиональный символ учителя Норвегова,
любимца всех учеников, разоблачителя всякой фальши и неправды,
за что его ненавидят другие учителя и директор Перилло.
В центре сюжета-стиля три узла: влюбленность героя в
учительницу и связанные с этим внутренние переживания и
эпизоды, например явно виртуальное сватовство у отца
учительницы, репрессированного и реабилитированного академика
Акатова; превращение героя в двоих, после того как он сорвал
речную лилию "нимфея альба" (Нимфея становится с тех пор его
именем); alter ego Нимфеи выступает как соперник в его любви к
Вете Аркадьевне; наконец, история увольнения "по щучьему
велению" и странная смерть учителя Норвегова, о которой он сам
рассказывает своим ученикам, пришедшим навестить его на даче.
Все остальное в "Ш. д." - это, скажем так, безумная любовь
автора к русскому языку, любовь страстная и взаимная.
"Ш. д." предпосланы три эпиграфа, каждый из которых
содержит ключ к сюжетно-стилистическому содержанию романа.
Первый эпиграф из "Деяния Апостолов": "Но Савл, он же и
Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор,
сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства,
сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с
прямых путей Господних ?".
Сюжетно этот эпиграф связан с фигурой Павла (Савла)
Петровича, обличителя школьной неправды и фальши, которого за
это уволили "по щучьему". Стилистически эпиграф связан со
стихией "плетения словес", стиля, господствующего в русской
литературе ХVI в., с характерными нанизываниями однородных
словосочетаний, что так характерно для "Ш. д.". Сравним:
"Опиши челюсть крокодила, язык колибри, колокольню
Новодевичьего монастыря, опиши стебель черемухи, излучину Леты,
хвост любой поселковой собаки, ночь любви, миражи над горячим
асфальтом [...] преврати дождь в град, день - в ночь, хлеб наш
насущный дай нам днесь, гласный звук сделай шипящим".
А вот фрагмент знаменитого "Жития Сергия Радонежского"
Епифания Премудрого (орфография упрощена):
"Старец чюдный, добродетлми всякыми украшень, тихый,
кроткый нрав имея, и смиренный добронравный, приветливый и
благоуветливый, утешительный, сладкогласный и целомудренный,
благоговейный и нищелюбивый, иже есть отцамь отець и учителем
учитель, наказатель вождем, пастыремъ пастырь, постникам хвала,
мльчальникам удобрение, иереам красота" (ср. также
измененные состояния сознании).
Второй эпиграф представляет собой группу
глаголов-исключений, зарифмованных для лучшего запоминания:

гнать, держать, бежать, обидеть,
слышать, видеть и вертеть, и дышать
и ненавидеть, и зависеть и терпеть.

Сюжетно этот эпиграф связан с нелегкой жизнью ученика
спецшколы - в нем как бы заанаграммирован весь его мир. В
стилистическом плане этот стишок актуализирует мощную стихию
детского фольклора - считалок, прибауток, переделанных слов,
без понимания важности этой речевой стихии не понять "Ш. д.".
Весь художественный мир романа состоит из осколков речевых
актов, жанров, игр (см. теория речевых актов, прагматика,
языковая игра), он похож на изображенный в романе поезд,
олицетворяющий поруганную и оболганную Россию:
"Наконец поезд выходит из тупика и движется по перегонам
России. Он составлен из проверенных комиссиями вагонов, из
чистых и бранных слов, кусочков чьих-то сердечных болей,
памятных замет, деловых записок, бездельных графических
упражнений, из смеха и клятв, из воплей и слез, из крови и мела
[...] из добрых побуждений и розовых мечтаний, из хамства,
нежности, тупости и холуйства. Поезд идет [...] и вся Россия,
выходя на проветренные перроны, смотрит ему в глаза и читает
начертанное - мимолетную книгу собственной жизни, книгу
бестолковую, бездарную, скучную, созданную руками
некомпетентных комиссий и жалких оглупленных людей".

Третий эпиграф: "То же имя, тот же облик" - взят из
новеллы Эдгара По "Вильям Вильсон", в которой героя преследовал
его двойник, и когда герою наконец удалось убить двойника,
оказалось, что он убил самого себя. Здесь также важен не
названный, но присутствующий в романе как элемент
интертекста рассказ Эдгара По "Правда о случившемся с
мистером Вольдемаром", где человек от первого лица
свидетельствует о собственной смерти, так же как учитель
Норвегов с досадой рассказывает ребятишкам, что он, по всей
вероятности, умер "к чертовой матери".
Центральный эпизод "Ш. д." - когда мальчик срывает речную
лилию и становится раздвоенным. Срывание цветка - известный
культурный субститут дефлорации. Смысл этой сцены в том, что
герой не должен был нарушать "эйдетическую экологию" своего
мира, в котором каждая реализация несет разрушение. В то же
время это сумасшествие героя становится аналогом обряда
инициации, посвящения в поэты, писатели. Именно после этого
Нимфея видит и слышит, подобно пушкинскому пророку, то, чего не
видят и не слышат другие люди:
"Я слышал, как на газонах росла нестриженая трава, как во
дворах скрипели детские коляски, гремели крышки мусоропроводных
баков, как в подъезде лязгали двери лифтовых шахт и в школьном
дворе ученики первой смены бежали укрепляющий кросс: ветер
доносил биение их сердец [...]. Я слышал поцелуи и шепот, и
душное дыхание незнакомых мне женщин и мужчин".
Ср.:

Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.

("Пророк" А.С. Пушкина)

С точки зрения здравого смысла в романе так ничего и не
происходит, потому что время в нем движется то вперед, то
назад, как в серийном универсуме Дж. У. Данна (см. серийное
мышление, время). "Почему, - размышляет сам герой, -
например, принято думать, будто за первым числом следует
второе, а не сразу двадцать восьмое? да и могут ли дни вообще
следовать друг за другом, это какая-то поэтическая ерунда -
череда дней. Никакой череды нет, дни проходят, когда какому
вздумается, а бывает, что несколько сразу" (ср.
событие). Это суждение - очень здравое на закате
классического модернизма: оно окончательно порывает с
фабульным хронологическим мышлением, отменяет хронологию.
"Ш. д." - одно из последних произведений модернизма, и как
таковое оно глубоко трагично. Но оно также одно из первых
произведений постмодернизма и в этой второй своей
ипостаси является веселым, игровым и даже с некоторым подобием
"хэппи-энда": герой с автором идут по улице и растворяются в
толпе прохожих.
Так или иначе, это последнее великое произведение русской
литературы ХХ в. в традиционном понимании слова "литература".

Лит.:

Руднев В. Феноменология события // Логос, 1993. - Вып. 4.
Руднев В. Несколько уроков в "Школе для дураков" (в
печати).

"ШУМ И ЯРОСТЬ"

- роман Уильяма Фолкнера (1929), одно из самых сложных и
трагических произведений европейского модернизма.
Роман поделен на четыре части - первая, третья и четвертая
описывают три дня перед пасхой 1928 г., вторая часть - день из
1910 г.
Первая часть ведется от лица идиота Бенджи, одного из трех
братьев, сыновей Джейсона и Кэролайн Компсон. Вторая часть - от
лица Квентина Компсона, самого утонченного из трех братьев.
Третья часть по контрасту - от лица третьего брата, Джейсона,
прагматичного и озлобленного. Четвертую часть ведет голос
автора.
Сюжет романа, который очень трудно уловить сразу -
он постепенно проглядывает из реплик и внутренних монологов
персонажей, - посвящен в основном сестре троих
братьев-рассказчиков, Кэдди, истории ее падения в отроческом
возрасте с неким Долтоном Эймсом, изгнания из дома, так что она
была вынуждена выйти замуж за первого встречного, который
вскоре ее бросил. Дочь Долтона Эймса Квентину она отдала в дом
матери и брата. Подросшая Квентина пошла в мать, она гуляет со
школьниками и артистами заезжего театрика. Джейсон все время
донимает ее, вымещая злобу за то, что муж Кэдди обещал ему
место в банке и не дал его.
Образ Кэдди дается лишь глазами трех братьев.
Повествование от лица Бенджи наиболее трудно для восприятия,
так как он все время перескакивает в своих "мыслях" от
настоящего к прошлому. При этом, будучи не в состоянии
анализировать события, он просто регистрирует все, что
говорится и совершается при нем. В Бенджи живо только одно -
любовь к сестре и тоска по ней. Тоска усиливается, когда кто-то
называет имя Кэдди, хотя в доме оно под запретом. Но на
лужайке, где "выгуливают" Бенджи, игроки в гольф все время
повторяют "кэдди", что означает "мальчик, подносящий мяч", и,
услышав эти родные звуки, Бенджи начинает горевать и плакать.
Образ Бенджи символизирует физическое и нравственное
вымирание рода Компсонов. После того как он набросился на
школьницу, проходящую мимо ворот, очевидно приняв ее за Кэдди,
его подвергают кастрации. Образ Бенджи ("Блаженны нищие духом")
ассоциируется с Христом ('"агнцем Божьим") - в день Пасхи ему
исполняется 33 года, но в душе он остается младенцем. Сама
структура романа напоминает четвероевангелие. Три первых части
так сказать "синоптические", повествующие голосами разных
персонажей практически об одном и том же, и четвертая
обобщающая часть, придающая рассказу отвлеченную символичность
(Евангелие от Иоанна).
В самом названии романа заложена идея бессмысленности
жизни; это слова Макбета из одноименной трагедии Шекспира:

Жизнь - это тень ходячая, жалкий актер,
Который только час паясничает на сцене,
Чтобы потом исчезнуть без следа:
Это рассказ, рассказанный кретином,
Полный шума и ярости,
Но ничего не значащий.

Сюжет романа так запутан, что многие критики и читатели
пеняли на это Фолкнеру, на что он отвечал предложением еще и
еще раз перечитать роман. Американский исследователь Эдуард
Уолпи даже составил хронологию основных событий романа, но это,
по всей видимости, ничего не дает, так как, по справедливому
замечанию Жан-Поля Сартра, когда читатель поддается искушению
восстановить для себя последовательность событий ("У Джейсона и
Кэролайн Компсон было трое сыновей и дочь Кэдди. Кэдди сошлась
с Долтоном Эймсом, забеременела от него и была вынуждена срочно
искать мужа..."), он немедленно замечает, что рассказывает
совершенно другую историю.
Это история пересечения внутренних миров (ср. семантика
возможиых миров) трех братьев-рассказчиков и их сестры
Кэдди - история любви к ней двух братьев, Бенджи и Квентина, и
ненависти брата Джейсона.
Вторая часть романа, построенная как внутренний монолог
Квентина, поток сознания - в этом его рассказ
парадоксально перекликается с рассказом Бенджи, - посвящена
последнему дню его жизни перед самоубийством. Здесь
определяющую роль играет символ времени - часы. Квентин
пытается их сломать, чтобы уничтожить время (ср. миф),
но они даже без стрелок продолжают неумолимо идти, приближая
его к смерти.
Почему же покончил с собой рафинированный Квентин Компсон,
студент Гарвардского университета, гордость отца? Навязчивые
мысли Квентина обращены к прошлому - к бывшим ли на самом деле
или только роящимся в его воображении разговорам с отцом и
сестрой, мыслям о Бенджи и общим воспоминаниям о том времени,
когда они все были маленькими.
Любовь к сестре и жгучая ревность к ней за то, что она
сошлась с другим, а потом вышла замуж за первого встречного,
облекается в сознании Квентина в параноидальную идею, будто он
совершил кровосмешение с сестрой. По сути, Квентин все время
своего рассказа находится на грани психоза (см.), но
точки над "i" не расставлены, и в одном из возможных миров
романа, может быть, действительно кровосмесительная связь имела
место, тогда как в другом возможном мире всячески
подчеркивается, что Квентин вообще не знал женщин. При том, что
Кэдди безусловно тоже эротически настроена к брату, недаром она
называет свою дочь его именем - Квентиной.
Кэдди ассоциируется у Квентина со смертью (как эрос
неразрывно связан с танатосом - см. психоанализ), он
повторяет фразу о том, что святой Франциск Ассизский называл
смерть своей маленькой сестрой.
Оба героя - Бенджи и Квентин - постоянно пребывают сразу в
нескольких временных пластах. Так, Квентин, находясь в компании
богатого и избалованного студента Джеральда, рассказывающего о
своих победах над женщинами, вспоминает о своей встрече с
Долтоном Эймсом, соблазнителем Кэдди, настоящее и прошлое
путаются в его сознании, и он с криком: "А у тебя была сестра?"
- бросается на Джеральда с кулаками.
После самоубийства Квентина рассказ переходит к старшему
брату Джейсону, вся третья и четвертая части посвящены дочери
Кэдди Квентине. Джейсон следит за ней, всячески ее преследует.
И кончается история тем, что Квентина сбегает из дома с
бродячим актером (еще один шекспировский лейтмотив), украв у
Джейсона все его сбережения.
Несмотря на трагизм и сложнейшую технику повествования,
роман Фолкнера пронизан типичным фолкнеровским эмоциональным
теплом, которое прежде всего исходит от героев-негров, особенно
служанки Дилси, а также от любви несчастных Бенджи и Квентина к
сестре.
Общий смысл романа - распад южного семейства
(подобно роману М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы", с
которым "Ш. и я." роднит атмосфера сгущения зла и гнетущей
обреченности) - не мешает не менее фундаментальному переживанию
умиротворяющего юмора и всепрощения, апофеозом чего является
проповедь священника в негритянской церкви. В этом смысле роман
Фолкнера уникален.

Лит.:

Савуренок А. К. Романы У. Фолкнера 1920 - 1930-х гг. - Л.,
1979.
Долинин А. Комментарии // Фолкнер У. Собр. соч. В 6 тт. -
М., 1985. - Т. 1.