Игорь Северянин


 С
реди множества мифов XX  века живет и миф о поэте Игоре  Северянине. О  том,
что он якобы воспел мещанство и пошлость, что ввел в свою  поэзию  интонации
самовосхваления и самолюбования.   «Северянинщинои»  называли  дурной  вкус,
этакую «пошлинку» в поэзии. Чем же сегодня  объяснить  эту  «северянинщину»,
ее  проникновение  в  творчество  поэта,  безусловно,  талантливого?   Самое
легкое и самое простое ирония. Поэт иронизирует над обывателем, над  эпохой,
над самим собой и собственными мечтами, в конце концов. Не раз он  сам  себя
называл «ироником», писал о своем  отношении  к  жизни   «Я  трагедию  жизни
претворю в грезофарс». Вот что писал В. Брюсов в  статье  «Игорь  Северянин»
(1916 г)  «Не всегда легко различить, где у  Игоря  Северянина  лирика,  где
ирония. Не всегда ясно, иронически ли изображает поэт людскую пошлость,  или
увы сам впадает  в  мучительную  пошлость.  Мы   боимся,  что  и  сам  Игорь
Северянин не сумел бы точно провести  эту  демаркационную  линию».  Впрочем,
ирония  —  только  одна  из  стихий  поэзии  Северянина.  Другая,  столь  же
значительная,— лиризм.  Поэтому  существует  и  третья  «версия»  о  природе
поэзии Северянина —   лирика,  мечтателя,  «поэта  с  открытой  душой»,  как
назвал его  А. Блок. Каждый из этих трех образов по-своему верен,  и  каждый
из них — только маска,  обличье,  надетое  автором  и  принятое   доверчивым
читателем. Маской был и литературный псевдоним  поэта  —  Игорь-  Северянин,
подчеркивающий особенную  любовь к  Северу.  Северянин  —  это  уже  как  бы
прозвище, дополнительно включающееся в имя. Оно так и писалось через  дефис,
как приложение. Настоящая фамилия  поэта  —  Лотарев  Игорь  Васильевич.  Он
родился 4 (16) мая 1887 года в Петербурге, на Гороховой улице, где и  прожил
до девяти лет. В 1896 году его отец расстался с матерью и увез сына к  своим
родственникам в Череповецкий уезд  Новгородской  губернии.  Там,  на  берегу
Суды —  «незаменимой реки»,— прошли отрочество и юность будущего поэта.  Там
же он закончил четыре  класса  Череповецкого  реального  училища  —  учиться
дальше  ему  не пришлось. В 1904 году будущий поэт вернулся к матери  и  жил
вместе с нею в  Гатчине,  под  Петербургом.  Север  отозвался  в  его  душе,
пробудил вдохновение. Конечно  же, он придумывал Север.  Как  придумывал   и
сам себя, как вообще воображал себе свой мир, еще далекий от реальности.  Но
в этом придуманном мире, таком,  казалось  бы,  далеком  от  повседневности,
таком благополучном и спокойном, внезапно ощущаешь  трагедию   и  боль.  Нет
никаких видимых причин к беспокойству, но, читая стихи, невольно  чувствуешь
тревогу, скрытую то в интонации автора, то в подтексте. Может быть, это  еще
только предчувствие, предвидение той боли, которая потрясет и страну и мир:

                   Твоей души очам — видений страшных клиры...
                   Казни меня! Пытай! Замучай! Задуши! —
                  Но ты должна принять!.. И плен, и хохот лиры —
                                       Очам твоей души!..

   Сегодня это  ощущение  боли,  поиски  правды  кажутся  нам   важнее,  чем
утверждение Северяниным эгофутуризма. Футуризм был только периодом,  хотя  и
значительным, в его творчестве. Протестуя против пошлости,  он  удалялся  на
берег моря, «где ажурная пена», или в «озерзамок», или  на  «лунную  аллею»,
встречал королеву «в шумном  платье муаровом», слушал звуки Шопена.  Называя
 себя «царь страны несуществующей». Северянин мог  бросить  вызов  обществу,
воспевая «ананасы в шампанском» и утверждая себя как гения. Но  это  было  —
маской. Что же в действительности двигает поэтом? О чем думал он сам?

                      Из меня хотели сделать торгаша,
                      Но торгашеству противилась душа.
                      Смыслу здравому учили с детских дней,
                      Но в безразумность влюбился соловей.
                       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  .  .
. . . . . . .
                      И общественное мненье я презрел,
                      В предрассудки выпускал десятки стрел.

    Что же было в нем  истинного?   О  чем  же  думал  Северянин,  воспевая
«мороженое из сирени», создавая причудливые новые формы? Повторяя  в  разных
вариантах  строку  в  «Квадрате  квадратов»,  он  изнемогает  от  того,  что
«заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм...» Тревога о людях,  о  любви,  о
России. И  даже  в  самом  «скандальном»  стихотворении  «Эпилог»  «упоение»
победой поверхностное. Надо заметить другое,  более  точное  самоопределение
поэта: «В ненастный день взойдет, как солнце, моя вселенская  душа!»  Но  ни
читатели, ни критики не догадались, что пафос Северянина не  в  самопохвале,
а, напротив, в веротерпимости.

                                    Не  ученик я и не учитель,
                                    Великих  друг, ничтожных брат.
                                    Иду  туда, где вдохновитель
                                    Моих  исканий —  говор хат.

(«Эпилог»)

    Если прочитать эти строки без предубеждения,  иначе   поймешь  намерения
поэта. И тогда стихотворение, казавшееся  эпатажем,  бравадой,  оказывается,
заключает в себе  и самоотрицание. Поэт ощущает себя равным  миру  —   и  не
скрывает  своего  чувства.  Ирония  действительно  характерна   для   стихов
Северянина. Но она направлена не  против  лиц,   а  против  явлений.  Против
фальши, бездушия, озлобления и  невежества.

                          Останови мотор! Сними манто
                          И шелк  белья, бесчестья паутину,
                          Разбей колье и, выйдя из ландо,
                          Смой наготой муаровую тину!


                           Что до того, что скажет Пустота
                           Под шляпками, цилиндрами и кэпи!
                           Что до того! — Такая нагота
                           Великолепней всех великолепии!

   Конечно, это и сегодня звучит вызывающе.  Но на  упреки  в  пошлости  сам
Игорь Северянин ответил в 1918 году в стихотворении «Двусмысленная слава»:

                                Во мне выискивали пошлость,
                                Из виду упустив одно:
                                Ведь кто живописует площадь,
                                Тот пишет кистью площадной.

                                  Неразрешимые  дилеммы
                                  Я  разрешал, презрев молву.
                                  Мои  двусмысленные темы —
                                  Двусмысленны  по существу.

    Правильнее было бы сказать, что весь поэтический мир   Игоря  Северянина
изначально двойствен. Поэт как бы взвешивает на весах добро и зло: «И в  зле
— добро, и в добром —  злоба». Северянин отстаивал свои взгляды   яростно  и
искренне, что, конечно, не подтверждает его правоты. Но  это  объясняет  его
одиночество и в вымышленном  мире, и в настоящем.
      В  августе  1914  года  в  «Стихах   в   ненастный   день»   Северянин
провозглашает: «Живи, живое восторгая! От смерти мертвое буди!»  Через  год,
в июле 1915 года, в «Поэзе «Невтерпеж» звучат иные ноты:

                              Чем  дальше, все хуже, хуже.
                              Все тягостней, все больней.
                              И  к счастью тропинка уже,
                              И  ужас уже на ней...

      Этот ужас еще отступает в минуты личного счастья. Но  жизнь  постоянно
возвращает его к вопросу о добре и  зле,   об  истине,  о  любви  к  народу.
Признавая принципиальную  неоднозначность мира, поэт писал:
                                 В ничем —  ничто. Из ничего  вдруг  —  что-
то.
                                                                   И  это  —
Бог!
                                 В самосозданьи не дал он отчета,—
                                                                  Кому б  он
мог?

          («Поэза истины»)

Граница между добром и злом, между правдой и неправдой,  по  Северянину,  не
только зыбка  и  неопределенна.  Она  не  историческая,  не  социальная,  не
национальная. Она — личностная. Поэт  отвергает классовый,  или  социальный,
подход,  для  него  существует  один  критерий   —   нравственность.   Новые
возможности открывает для него февральская революция  1917 года. Он видит  в
жизни  «возрождение»:

                                   Жизнь  человека одного —
                                   Дороже  и прекрасней мира.
                                   Биеньем сердца моего
                                       Дрожит       воскреснувшая      лира.


         («Баллада XVI»)

   Речь шла уже не об одной душе — обо всей жизни. Северянин, лирик,  ироник
и мечтатель, раскрывается как философ.  Он  упрямо  и  настойчиво  повторяет
мысль о превосходстве человека над миром.  Это звучит как  продолжение  слов
Достоевского о том, что счастье невозможно построить на слезах и  на  крови.
Но жизнь предлагала все  новые  варианты  политической  розни,  ожесточенной
борьбы.  Под  сомнение  ставились   ценности,   признаваемые   дотоле   всем
человечеством. В первую очередь «в загоне» оказалось, по мнению  Северянина,
искусство. В июле 1917 года он с горечью констатировал:

                        Дни  розни партийной для нас безотрадны,—
                        Дни  мелких, ничтожных страстей...
                        Мы  так неуместны, мы так невпопадны
                        Среди озверелых людей.
                                                                     («Поэза
строгой точности»)

   Мы  — это, конечно же, художники. В  поэзию Северянина открыто  врывается
политическая  лексика.  Но  мысли   поэта,  наблюдающего  грабежи   «черни»,
обращены к народу:  «мучительно думать о горе народа». Даже в эти  тягостные
дни он разделяет чернь и народ. Отсюда — надежда  на  успокоение,  на  время
как на «лучшее чудо», на то, что «жизнь  не   умрет».  Он  уверен:  «Минуют,
пройдут времена   самосуда,   убийц  обуздает  народ».  Он  предсказывает  и
будущую трагедию,  и   песню,   которую  в  конце   концов  «живой  запоет».
Подтверждение своих слов Северянин получил неожиданно скоро: в феврале  1918
года в Политехническом музее в Москве на поэтическом вечере  он  был  избран
«королем поэтов», опередив Маяковского и Бальмонта.

                             Я  так велик и так уверен
                             В  себе, настолько убежден,
                             Что всех прощу и  каждой вере
                             Отдам почтительный  поклон.

(«Рескрипт короля»)

   Трудно  сказать, что для самого поэта важнее —  уверенность  в  себе  или
признание всех вер.  В  конце  стихотворения  он  провозглашает:  «Я  избран
королем поэтов — да будет подданным  светло».  Вскоре   Северянин  уехал   в
Эстонию, в  Эст-Тойлу,  где  всегда  проводил  весну  и  лето.  Но  немецкая
оккупация  Эстонии    (в   марте   1918-го),   образование   самостоятельной
республики (1920) отрезали  его  от  России.  Он  почти  безвыездно  жил   в
деревне со своей женой — поэтессой и переводчицей Фелиссой  Круут.

                         Мое  одиночество полно безнадежности,
                         Не может  быть выхода душе из него,
                         Томлюсь  ожиданием несбыточной нежности,
                           Люблю    подсознательно   —   не    знаю    кого.


  («Утомленный душой»)

   Души  поэта хватало и на восхищение фениксом Эстонии, и на  ностальгию  о
России — «крылатой стране». «Эстония-сказка», «голубая  голубка»,  «оазис  в
житейской  тщете».  Россия  же   —   страна   одновременно   «священная»   и
«безбожная». Он любил Россию, но не меньше того любил и  Эстонию.  Он  хотел
встать вне политики. Но его не признавали эмигранты и забывали в  России.  В
Эстонии ему жилось  трудно.  Но  не  потому,  что  он  не  имел  возможности
работать. Просто время мало способствовало поэзии. Но все же  поэт  выпустил
9  книг,  много  переводил  эстонских  поэтов,  издал  антологию   эстонской
классической поэзии и  переводы  эстонского  поэта  А.  Раннита  «В  оконном
переплете». Правительство помогло Северянину, назначило субсидию.  Но  писал
он не об Эстонии и не о России, а о человеке, о его чувствах.
   Но все меньше и меньше белого света оставалось в жизни.  Жизнь  грубела,
так что «черствеют и девьи сердца». Приходит новый век,  «жестокий,  сухой»,
рациональный. Люди»  живут без  стихов  и  не  чувствуют  их  необходимости.
Человек становится рабом, потому что художник никому не нужен.

                               Все друг на друга: с Севера, с Юга,
                              Друг  и подруга — все против всех!

          Поиски истинной тропы, пути к  себе,  к  прошлому  растянулись  на
много лет. Советские люди, пришедшие  в Эстонию в 1940 году, уже  не  знали,
кто такой Игорь Северянин. Им не было дела до  его  мыслей.  Не  потому  ли,
задержалось  возвращение  в  русскую  культуру   поэта   Игоря   Северянина?
Задержалось и понимание его поэзии. Отечественная война  застала  Северянина
больным.  Но,  неисправимый   мечтатель,   он   еще   надеется   на   помощь
центрального  правительства  в  эвакуации.  Он  рассчитывает  на   поддержку
Жданова. Поэт так  и не понял, что же происходило в России.  Его  телеграммы
Калинину остались без ответа.  22  декабря  1941  года  Северянин  умер.  Он
умер непонятым.
        Многие  годы спустя мы с удивлением обнаруживаем, что слишком  плохо
знали  его.  Те  чувства,  которые  казались  нам  преувеличением  оказались
настоящими. Мы искали «маску», не подозревая о том, что  ее  не  было.  Было
лицо поэта — страдающего  и  мыслящего.   Судьба  Игоря  Северянина  —  и  в
России,  и  в  эмиграции  была  печальной.  Заграничной  публике  был   мало
интересен поэт живший своей Россией.  А по  России  уже  расползались  пятна
островов ГУЛАГа  и казалось навсегда поглощали память о  «грезах  весны»  XX
века. Нам не было дано бросить розы в гроб  поэта,  но  нам  суждено  заново
осмысляя путь нашей страны соразмерить с общим  движением жизни  причудливое
движение мысли мечты и насмешки человека, который слишком долго ждал  нашего
понимания