Гроза - Кризис патриархального мира и патриархального сознания


Гроза
Кризис патриархального мира и патриархального сознания остается в центре
авторского внимания и в «Грозе». Но в этой драме Островский придает
проблеме совершенно иное звучание, рассматривая ее под принципиально новым
углом.
      Классицистическая «окаменелость» персонажей глубоко соответствует
всей системе патриархального мира. Это его неспособность к изменениям, его
яростное сопротивление любому чужеродному элементу порабощает всех,
входящих в круг патриархального мира, формирует души, неспособные
существовать вне его замкнутого круга.
      Безразлично, нравится им эта жизнь или нет - в другой они жить просто
не сумеют. Герои пьесы принадлежат к патриархальному миру, и их кровная с
ним связь, их подсознательная от него зависимость - скрытая пружина всего
действия пьесы; пружина, заставляющая героев совершать по большей части
«марионеточные» движения, постоянно подчеркивать свою несамостоятельность,
несамодостаточность. Образная система драмы почти повторяет общественную и
семейную модель патриархального мира. В центр повествования, как и в центр
патриархальной общины, помещены семья и семейные проблемы. Доминанта этого
малого мирка - старшая в семье, Марфа Игнатьевна. Вокруг нее группируются
на различном отдалении члены семейства - дочь, сын, невестка и почти
бесправные обитатели дома: Глаша и Феклуша. Так же «расстановка сил»
организует и всю жизнь города: в центре Дикой (и не упомянутые в пьесе
купцы его уровня), на периферии - лица все менее и менее значительные, не
имеющие денег и общественного положения.
      От мира, Калинов отгородился столь прочно, что вот уж больше века не
      проникает в город ни одно веяние живой жизни. Посмотрите на
      калиновского «прогрессиста и просветителя» Кулигина! Этот механик-
      самоучка, чья любовь к науке и страсть к общественному благу ставят
      его на грань уродства в глазах окружающих, все пытается изобрести
      «перпету-мобиль»: он, бедняжка, и не слыхал, что в большом мире давным-
      давно доказана принципиальная невозможность вечного двигателя. Он
      вдохновенно декламирует строки Ломоносова и Державина, и даже сам
      пишет стихи в их духе... И оторопь берет: будто не было еще ни
      Пушкина, ни Грибоедова, ни Лермонтова, ни Гоголя, ни Некрасова!
      Архаизм, живое ископаемое - Кулигин. И его призывы, его идеи, его
      просветительские монологи об общеизвестном, о давно открытом кажутся
      калиновцам безумными новшествами, дерзостным потрясением основ.
Ни громоотводы, ни Ломоносов, ни вечный двигатель Калинову не нужны: всему
этому попросту нет места в патриархальном мире. А что же происходит за его
границами? Там бушует океан, там разверзаются
бездны - словом, «Сатана там правит бал». В отличие от Толстого,
полагавшего возможным параллельное и независимое существование двух миров:
патриархального, замкнутого на себе и неизменного, и современного,
постоянно меняющегося, Островский видел их принципиальную несовместимость,
обреченность застывшей, не способной к обновлению жизни. Сопротивляясь
надвигающимся новшествам, вытесняющей его «всей стремительно несущейся
жизни», патриархальный мир вообще отказывается эту жизнь замечать, он
творит вокруг себя особое мифологизированное пространство, в котором -
единственном - может быть, оправдана его угрюмая, врачебная всему чужому
замкнутость.
      Вокруг Калинова творится невообразимое: там с неба падают целые
страны, населенные кровожадными народами. Там живут люди «с куриными
головами»; там вершат свой неправедный суд султан Махнут персидский и
султан Махнут турецкий «Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у
меня миллион, тогда я поговорю». Этот миллион даст Кулигину на судилище
 «право сноса», будет самым веским аргументом в его пользу. А пока миллиона
   нет, умница Кулигин «покоряется». Покоряются, ведя свою тихую обманную
     игру, все: Варвара, Тихон, лихой Кудряш, покоряется затянутый уже в
   замкнутое пространство Калинова Борис. Катерина же покориться не может.
  Выродившаяся в патриархальном сознании, в вере, ее ощущение вины и греха,
 прежде всего - личностное; она верует и кается с пылом первых христиан, не
   закостеневших еще в религиозной обрядности. И это личностное восприятие
      жизни, Бога, греха, долга, выводит Катерину из замкнутого круга и
   противопоставляет ее калиновскому миру. В ней увидели калиновцы явление
    куда более чужеродное, чем горожанина Бориса или декламирующие стихи
     Кулигина. Потому Калинов и организовался в судилище над Катериной.
В блестящем этюде «А судьи кто?» В. Турбин тонко исследует тему суда в
«Грозе»: «Никого не хочет судить Кулигин. С усмешкой уклоняется от роли
судьи простушка Варвара: «Что мне тебя судить? У меня свои грехи есть. « Но
не им противостоять, охватившему Калинов, массовому психозу. А психоз
разжигают две мельтешащих на сцене чудачки: странница Феклуша и барыня с
лакеями. « Феклушины повествования о Махнутах и людах с песьими головами
представляются Турбину важнейшим элементом поэтики пьесы: «И глядятся друг
в друга, будто в зеркало, два мира: фантастический и реальный. И опять мы
встречаемся со сборищем монстров, кентавров. Правда, на сей раз их
причудливые, не фигуры - только фон, на котором, по мысли скиталицы-
странницы. Яснее выступает праведность суда, творимого здесь, в Калинове.
 Этот суд затаился в ожидании жертвы. И жертва является: в раскатах грома, в
    сверкании молнии раздается естественное, честное слово. Грех один из
   главных страхов человека. А что будет дальше. Судить любит каждый, а на
       месте грешника любому страшно. В Калинове грешникам пощады нет.
Гонимая в бездну, грешница уходит из жизни.