Татьяна Бенедиктова "Разговор по-американски"

книга: Культурология

Документы: [1]   Word-90694.doc Страницы: Назад 1 Вперед

Татьяна Бенедиктова \"Разговор по-американски\"

Т.Д. БЕНЕДИКТОВА

ВлРАЗГОВОР ПО-АМЕРИКАНСКИ» Дискурс торга в литературной традиции США 

Москва

Новое литературное обозрение 2003

ББК 83.3(7Сое) + 83.3(2Рос) УДК 821.111.09 + 821.161.1.09 В 29

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. XXXII

Бенедиктова Т.

В 29 "Разговор по-американски»: дискурс торга в литературной традиции США. тАФ М.: Новое литературное обозрение, 2003. - 328 с.

Идеал общительности, полноценного разговора общечеловечен, но и своеобычен для каждой культуры. Американский идеал, становяВнщийся (в XVIIIтАФXIX столетиях) в силовом поле рыночных практик, политической демократии, новорожденной системы массовых комВнмуникаций близок модели "торга» (bargaining). Он предполагает соВнстязательное сотрудничество, взаимозаинтересованное разногласие соединяет в себе расчет и приключение, "эдем прирожденных прав человека» и поединок эгоистических воль, игру и ритуал. "Дискурс торга» тАФ в психологическом, риторическом и эстетичесВнком измерениях тАФ рассматривается на материале классической амеВнриканской автобиографии (Б. Франклин, Д. Крокет, Ф.Т. Барнум) и художественной прозы (Э.А. По, Г. Мелвилл, Марк Твен). Сравнительно-диалогический анализ русского и американского лиВнтературных дискурсов позволяет охарактеризовать особенность подВнразумеваемых тем и других идеалов общения. По-новому осмыслиВнвается литературная традиция тАФ как длящийся, преемственный, заочный "разговор» между писателями и читателями в пространстве национальВнной культуры.

ББК 83.3(7Сое) + 83.3(2Рос) УДК 821.111.09 + 821.161.1.09

ISBN 5-86793-236-2

Вй Т.Д. Бенедиктова, 2003

Вй Художественное оформление.

ВлНовое литературное обозрение», 2003

Работа над книгой сильно растянулась во времени тАФ от первого проблеска замысла (во время стажировки, в Нью-Хэй-вене в 1990 году) до окончательной точки (в Москве в 2003). Промежуток был заполнен разнообразными делами и работами, но эта выделялась особо. Поскольку переживалась тАФ чем дальВнше, тем яснее тАФ как длящийся процесс самообретения или само(пере)воспитания тАФ не "сентиментального», а профессиоВннального тАФ в культурной среде, менявшейся стремительно, ошеВнломляюще и противоречиво.

Постоянным фоном оставался университет, прекрасный своей устойчивостью и готовностью обновляться. Внимание и суждения коллег, требовательное любопытство студентов были "внешним» двигателем проекта, стимулом к обобщению, преВнобразованию и уточнению рабочих формулировок. В аудиториВнях родного МГУ, но также Йеля, Дюка, Университета Айовы, Университета штата Нью-Йорк в Олбани (SUNYA) и СвободВнного университета в Берлине обсуждался в разное время "разВнговор по-американски». Всем участникам этих дискуссий я глуВнбоко и искренне признательна, тАФ а равно и администрациям МГУ и SUNY, Институту Дж.Ф. Кеннеди (FU Berlin), ПрограмВнме Фулбрайта и Международному Форуму по изучению США (IFUSS) за поддержку необходимых стажировок и контактов.

Особая благодарность тАФ Эдуарду Яковлевичу Баталову, Елене "адимировне Петровской, Илье Петровичу Ильину и Борису "адимировичу Дубину, читавшим мое сочинение на заВнвершающем этапе. Из разнообразных опытов университетской жизни самый ценный и самый счастливый тАФ это опыт размыВнкания собственной ограниченности, особенно, когда твое усиВнлие проницательно понято и "просвечено» критикой, поддержано встречным исследовательским энтузиазмом и сочувствием.

Я очень благодарна своей семье тАФ за щедрость долготерпеВнния, и книгу хотела бы посвятить своим родителям.

Введение

РАЗГОВОР В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ

Быть тАФ значит общаться. М.М. Бахтин

Дело разговора тАФ серьезнейший предмет.

О.У. Холмс

Не обманешь тАФ не продашь. Русская пословица

Определяя "разговор» как проблемный фокус исследования, мы обращаемся к явлению загадочному в своей простоте. Разговор тАФ занятие или состояние, столь же привычное, что дыхание или ходьба. Мы ходим, дышим, разговариваем, воВнпросом "как?» задаваясь лишь в особых, сравнительно редВнких случаях. Зато постановка такого вопроса, вглядывание в микроструктуру обыденного, привычно не замечаемого акта может служить пониманию масштабных процессов тАФ культурВнных, социальных, жизненных.

Что такое разговор? "Словесный обмен сведениями, мнеВнниями», тАФ сообщает словарь Ожегова. В узком и в то же время относительно строгом лингвистическом определении тАФ процесс непосредственного речевого обмена, в ходе котороВнго говорящий и слушающий, меняясь ролями, соучастно выстраивают смысл. Видов и жанров разговорного взаимодейВнствия в обиходе множество: своеобразие каждого определяВнется, во-первых, ситуативно (контекстом), во-вторых, целью. Единство контекста необходимо для завязки общения и воспроизводится в дальнейшем при посредстве "взаимных подразумеваний» (или "импликатур»), тАФ таким образом в разВнговоре реализуется основополагающий "принцип кооперироВнванноетДв»1. Что до цели, то, если исключить специальные случаи, как собеседование экзаменатора и экзаменуемого, врача и пациента, допрос в суде и т.д., "настоящий» разгоВнвор ее как будто бы лишен. Поскольку, по определению, свободен, спонтанен, не связан прагматической задачей2. И тем не менее цель в нем всегда присутствует тАФ как некий вектор (критерий отбора приемлемых ходов), который трудВнно определим объективно, но участниками общения, как правило, ясно ощутим. По выражению американского кульВнтуролога X. Бхабхы, любой разговор насыщен "пролептической энергией»: развертываясь в "сейчас», он устремлен в буВндущее (leaping ahead), поэтому "описать его правила или предВнписать ему правила можно только ретроактивно»3.

Очевидно, что описание разговора не может ограничиться фиксацией словесного обмена и должно обязательно учитыВнвать его неявную, немую, "неизреченную» часть. Без этого невозможно понять характер и внутреннюю задачу коммуниВнкации, нельзя по-настоящему оценить и степень ее успешВнности. Зато с учетом (по возможности широким) встречной работы воображения и обоюдно подразумеваемого собеседВнниками контекста разговор открывается нам уже не просто как речевой, но и как многомерный, культурный феномен. Неудивительно, что интерес к разговору как социокультурВнной проблеме стал сегодня общегуманитарной тенденцией тАФ почвой сотрудничества языкознания, психологии, социолоВнгии, этнографии, культурологии, антропологии, а также "проВнрастания» новых, трансдиiиплинарных направлений. НередВнко в связи с этим говорят о "повороте к разговору»4, по аналогии с "лингвистическим поворотом», "культурным поВнворотом» и т.д.

Разговор: модель культуры

Объемля множество социальных ситуаций, бытовых, проВнфессиональных, воспитательных и иных, тАФ определяясь ими и их, в свою очередь, определяя, тАФ разговор может рассматВнриваться как продуктивная модель взаимодействия, позволяВнющая трактовать разные социально-культурные процессы, от политических до эстетических.

Мысль о том, что между устройством речевого этоса и общественным устройством существует отношение подобия, не нова, восходит к "Риторике» Аристотеля и в общем виде высказывалась с тех пор неоднократно. В формулировке Б. Уорфа она звучит, например, так: "...действия, предприниВнмаемые людьми в тех или иных ситуациях, схожи с манерой, в которой о них говорят»5. "Сходство» не стоит, конечно, понимать буквально, не стоит и недооценивать. В сфере обВнщения прорабатываются и так или иначе решаются принциВнпиальные для всякого общества вопросы: "как побудить инВндивида включиться в общую связь и жить для нее; как, в свою очередь, сделать так, чтобы эта связь наделяла индивида ценВнностями и идеалами; как превратить жизнь индивида в средВнство для достижения целей целого, а жизнь целого тАФ в средВнство достижения целей индивида»6.

Г. Зиммель ввел в свое время понятие "настоящего разВнговора», который являл в его глазах "миниатюрное изобраВнжение общественного идеала»7. Воплощенная утопия "чистой общительности» предполагает полноту взаимопонимания, свободу и бескорыстие личностного взаимораскрытия собеВнседников. Образ такого разговора имеет долгую традицию, присутствие его в европейской культуре можно проследить со времен античности. Философические диалоги в садах платоВнновской Академии, плавно-приятное течение речей в ходе "симпосия» или "коллоквиума» служили современникам и потомкам образцами общения, по-человечески удовлетворяВнющего, спонтанного и в то же время над-бытового, в том и другом качестве последовательно противопоставляемого пубВнличной риторике. Разговор (Влsermo communis»), подчеркивал Цицерон, происходит в относительно интимном дружеском кружке, опирается на неформальное равенство, взаимное расположение и общность интересов. Если красноречие исВнпользует слово как инструмент "астного воздействия и поВнтому всегда подозрительно с точки зрения этики, то "настоВнящий разговор» нравственно безупречен: именно в нем homo urbanus проявляет и культивирует свои лучшие свойства.

Классическая модель разговора подчеркивает в нем гарВнмоничность8, равноуважительность, непосредственную ориенВнтированность на собеседника и в то же время органическую сопричастность богатству культурной традиции: наряду и на равных с присутствующими друзьями участниками общения становятся авторы великих книг, уважаемые мыслители проВншлого. Свободный от сиюминутных страстей и корыстных интересов, ограничений невежества, давления заботы и нужВнды, "настоящий разговор» представал как аристократичный если не в смысле строгой сословной приписки, то в смысле возвышенности над рутиной быта и отвлеченности от пракВнтических задач (это само по себе подразумевало наличие кульВнтурно-рафинированного досуга, доступного лишь высшему сословию). Сочетая в себе черты ритуала и игры, "настоящий разговор» утверждал надличные, коллективные ценности, подчеркнуто исключая индивидуальное самоутверждение, конфликт мнений или даже резкое столкновение точек зреВнния. Благорасположенность и взаимоприятие, "строй» и "лад» внутри ансамбля общающихся, пребывающих вместе в обжиВнтом и устойчивом культурном пространстве, тАФ вот приориВнтет, который в рамках классической модели ни в коем слуВнчае не должен был подвергаться опасности.

Оформившись в античности, этот идеал общения сохраВннялся в куртуазной культуре Средневековья, в светском и литературном быту Возрождения. В это время предпринимаВнются первые попытки кодифицировать искусство разговора, преемственность которых лишь оттеняет разнообразие матеВнриала. По наблюдению историка П. Берка, манеры разговоВнра, принятые в разных культурах, "могут перекрываться, но редко совпадают вполне»9.

Так, при итальянских дворах XVI в. был принят разговор острый, "кусачий» (mordace), пикантный. В кругу французВнских аристократов XVII столетия он становится более рациВнональным, церемонным и изысканным, тАФ четче обозначаются социальная иерархия и "групповой нарциссизм». Последний, надо заметить, присутствует в разговоре всегда (ведь одно из главных удовольствий общения тАФ сладость самоподтверждеВнния в принадлежности к кругу "своих», однако во французВнском варианте салонной беседы он был обозначен настольВнко сильно, а контроль над индивидуальным выражением был настолько строг, что обмен суждениями грозил превратиться в чистую формальность тАФ вместо него имело место изысканВнно-вежливое принесение взаимных даров, "непрестанный слоВнвесный потлач»10.

Постепенно, по мере того как в пространстве европейсВнкой культуры буржуа осознает себя в качестве нового культурного героя, аристократическое искусство беседы демоВнкратизируется, "образцовый» разговор становится менее цеВнремонным, более раскрепощенным тематически и стилистиВнчески. Он, соответственно, перемещается (в частности, в Англии в XVIII в.) из светских салонов в сравнительно обВнщедоступные ассамблеи, кофейни, читальни и даже специВнальные "разговорные клубы» (conversational clubs).

В "викторианской» культуре середины XIX столетия приВнвилегированным местом общего разговора становится домашВнняя гостиная (английское parlour тАФ гостиная, кстати, происВнходит от французского parlerтАФ говорить), а общение "по душам» ассоциируется все чаще с фоном и обстановкой, еще менее регламентированными, такими, например, как железВннодорожный вагон или случайный ночлег в пути (понятно почему: вне жесткой привязки к месту человек чувствовал себя более свободным от принудительно-ролевых обязанноВнстей, заданных иерархий, прямого общественного контроля и самоцензуры).

Даже этот торопливый пробег по столетиям позволяет заключить: идеал общительности как одна из составляющих культуры менялся и меняется вместе с нею, находя себе все новые воплощения. Одно из них избрано нами в качестве предмета анализа. Но прежде чем мы к нему обратимся, слеВндует пояснить, почему материалом при этом послужит проВнза, автобиографическая и художественная, к устной практиВнке разговора отношения как будто бы не имеющая.

Разговор и литература

Искусство разговора -- не зря Г. Тард называл его "эстеВнтическим цветком цивилизации»11 тАФ совсем не посторонне письменным формам выражения, особенно художественным. В классическую эпоху считалось само собой разумеющимся, что образцовый собеседник тАФ также и образованный ритор, и читатель. Целый ряд литературных жанров тАФ анекдот, макВнсима, афоризм, размышление и другие тАФ начинали жить или даже преимущественно жили в светском общении. В свою очередь, освоение "искусства нравиться в разговоре» происВнходило не только на живом опыте, но и посредством разного рода книг. Во Франции уже в XVII в. регулярно издаваВнлись трактаты на эту тему, не менее популярны были собраВнния диалогов, острот и крылатых выражений, в которых всяВнкий мог почерпнуть украшение для собственной речи. В Германии в XVIII столетии возник даже особый тип издаВнния тАФ Konversationslexicon: словарь или энциклопедия возВнможных тем для просвещенной беседы. Ритуал разговора подробно описывался в руководствах по светскому этикету, его комментировали законодатели культурного вкуса. НаприВнмер, в Англии тАФ Аддисон, Стиль, Свифт, Филдинг, лорд Честерфилд, доктор Джонсон, тАФ последнему принадлежит, в частности, известное определение разговора: "беседа, не скоВнванная пределами практических деловых устремлений»12.

Размышления и комментарии по поводу интересующего нас предмета часто встречались в романах, еще чаще в пьеВнсах для театра, где публике преподносились вполне наглядВнные уроки общения, позитивные и негативные образцы. КульВнтурная норма, таким образом, открывалась обсуждению, следовательно, изменению, утрачивая со временем жестко предписательный характер. Романтическая словесность начала XIX в. (Влфрагменты» и романы Шлегеля и Новалиса, эссеи-стика Хэззлита, дневники Томаса Мура, переписка русских "арзамаiев») с видимо-буквальной непосредственностью фиксировала беседы, протекавшие в дружеских кружках, где царил культ вольно-индивидуального и вместе "ансамблевоВнго» самовыражения. "Непринужденное дружеское общение» воспринималось литераторами-романтиками как своего рода "сверхжанр», принадлежащий одновременно искусству и жизнетворчеству, в своей стихийной непосредственности слуВнжащий прообразом космической гармонии: "тысячи голосов непрерывно беседуют между собой... эта беседа тАФ жизнь всеВнленной»13. В постромантической культуре "настоящий» разВнговор все более последовательно трактуется как экзистенциВнальный контакт, раскованно-непредсказуемый, драматичный, бегущий всего формального, чреватый духовными взаимопроВнзрениями.

Особенно заметное место разговор занимает в романе. Уже в литературной прозе XVIIтАФXVIII столетий условности пеВнредачи диалогической речи становятся вполне устойчивы, тАФ в XIX в. книгу "без разговоров» уже почти так же трудно редставить себе, как и "без картинок» (выражение кэррол-ловской Алисы). Роман тяготеет к "iеничности изложения», ко все более полному воспроизведению не только самих репВнлик, но и всего коммуникативного контекста, в который они погружены, с "движениями и мелкими выходками самих дейВнствующих лиц, нередко до ненужной, утомительной несклаВндицы»14. Разговор осваивается литературой, можно сказать, и вглубь, и вширь: стилевые поиски осуществляются в постоВнянно расширяющемся поле социального разноречия. ЗакрепВнленная за образованным сословием норма разговора сохраняет "ияние как образец "культурности», но былую авторитетВнность, "эксклюзивность» во многом утрачивает. В "век деВнмократии» тАФ он же "век реализма» и "век романа» тАФ идеал разговора уже невозможно описать однозначно, его формы-нормы меняются, множатся и конкурируют друг с другом.

В рамках литературного произведения прямая диалогичесВнкая речь (как и повествовательная, но в значительно больВншей мере) обретает "янусоподобный» статус: она в равной мере натуральна и искусственна, принадлежит общеупоВнтребительному социальному дискурсу, элементы которого миВнмически воспроизводит15, и уникальному авторскому хуВндожественному целому. Вырастая на основе живых коммуниВнкативных практик, как подражание им, литературный образ речи оказывает на них и обратное (косвенное) воздействие: "писатель не только творит мир, но и сам живет в мире, который воспринимает его творение как свое подобие»16. Апеллируя к социальному опыту и памяти читателя, к расхожим представлениям о том, как разговаривают в жизни17, художественная проза столько же отражает преобладающую модель разговора, сколько и генерирует ее тАФ сообщает ей опознаваемую форму. Проза, таким образом, учит искусству разговора, тАФ беллетристика становится лабораторией общения и собственную коммуникативную функцию осознает в связи с этим с небывалой остротой.

Спектр речевых жанров, по мысли М.М. Бахтина, простиВнрается от однословной бытовой реплики до многотомного романа, и как ни далеки эти полюса друг от друга, между ними сохраняется опосредованная связь. Вторичные (сложВнные) речевые жанры вбирают, перерабатывают и "разыгрыВнвают» в себе первичные (простые) тАФ к примеру, роман поВнглощает бытовой диалог, частное письмо и т.д. Поскольку одним из важнейших параметров коммуникации является "типическая концепция адресата»18 (или иначе: "особое ощуВнщение и понимание своего читателя, слушателя, публики, народа»19), постольку любой речевой жанр можно в принциВнпе трактовать как вид диалогового взаимодействия тАФ если не актуальный, то подразумеваемый "разговор».

В развитие идей Бахтина и в параллель с ними в гуманиВнтарной науке последних десятилетий утверждались представВнления о художественной словесности как об интерактивном процессе, особого рода коммуникативно-риторической пракВнтике. Если в рамках традиционного подхода литературное высВнказывание мыслилось довлеющим "своему предмету... и самоВнму высказывающему», а его функция как средства общения представала как "побочная... не задевающая его сущности»20, то теперь именно она привлекает к себе общий интерес.

Конечно, в отличие от авторской речевой воли, находяВнщей более или менее адекватное воплощение в тексте, встречная воля читателя, как правило, не вербализуется. ОдВннако "немота» не означает безучастности: формы и способы этого участия, без которого немыслим литературный проВнцесс, тАФ предмет нарратологического анализа (Р. Барт, Ж. Женетт, Дж. Принс, С. Чэтмен и др.)21. Рецептивная эстетика (Р.ХЯусс, В. Изер) и критика "читательского отклика» (С. Фиш, Ст. Майу и др.)22 стремится представить историко-литературную традицию и само существование литературы в контексте и терминах "культурной риторики» (cultural rhetoric). Опыт этих исследователей учитывался в нашей работе.

Имея общую, коммуникативную, природу с другими (риВнторическими, научно-информационными и т.д.) жанрами словесности, художественная литература представляет собой наименее специализированный вид "разговора». Задача белВнлетристики тАФ не столько просвещение или убеждение чиВнтателя (хотя и это тоже), сколько специфическое взаимопоВннимание с ним, сопереживание художественного опыта, сопроизводство значения, соприобщение к смыслу: читатель, по выражению Ф. Шлегеля, вступает с писателем "в священВнные отношения внутренней софилософии и сопоэзии»23. Можно сказать, что в контексте современной культуры именВнно художественная литература (возможно, даже более, чем какой-либо из видов устного общения) культивирует "чистую общительность». "Чистота», разумеется, не абсолютна и уж никак не безлика: она обнаруживает всякий раз неповториВнмое, культурно и исторически конкретное лицо.

В дальнейшем анализе мы попробуем описать своеобраВнзие литературной коммуникации на материале и в контексте американской культуры XIX в. Речь идет о "классике», с которой национальное сообщество пребывает в длительном и плодотворном диалоге, с которой постоянно себя соотносит, но по-разному: и тогда, когда пытается найти в прошлом духовную опору, и тогда, когда от него отталкивается, переВноценивает и даже переворачивает "канон» в поисках нового образа себя. Литературную традицию США мы предлагаем рассматривать как длящийся разговор, исторически устойчиВнвый коммуникативный пакт между пишущими и читающиВнми. Вполне применимо здесь и понятие дискурс в устоявшемся значении: "специфический способ... организации речевой деятельности»24 тАФ с упором на интерактивный, интерсубъекВнтивный (и в этом смысле "разговорный») ее характер.

Рассматривая литературный текст как дискурс, мы обсужВндаем своеобразие литературной поэтики в контексте общей риторики и культурной коммуникации. Иначе говоря, мы спрашиваем: кто обращается к кому, на каких условиях, на каком языке, с какой целью? Поиск ответа предполагает обВнращение к аналитическим практикам разных диiиплин. Литературный "образ речи», подчеркивал в свое время М.М. Бахтин, живет "на пересечении»25 речи изображающей и речи изображенной, эстетики и социального быта, а потоВнму в равной мере, хотя и по-разному интересен, для филоВнлога, социолога, психолога, культуролога и этнолога.

Общение и национальная общность

Проблема культурного своеобразия чаще и привычнее всего встает для нас в аспекте национального. СравнительВнный анализ национальных культур, картин мира, характеров тАФ традиционное направление гуманитарного исследования, одВннако в последние десятилетия оно стало предметом нового раунда дискуссий. Если исследовательская традиция, сформиВнровавшаяся в XIX в., трактовала национальное ядро как приВнродное, субстанциальное и самотождественное, то современВнная этнология исходит из того, что оно не столько "дано» культуре и отображаемо в ней, сколько производимо кульВнтурной деятельностью. Если производимо, то как именно? Процесс "производства» нации, по словам Э. Ренана, есть "повседневный плебиiит», т.е. процесс, по сути, коммуниВнкативный: самовопрошание и самоутверждение сообщества через поиск внутреннего согласия.

Полагая основой национального бытия повышенной плотВнности сеть коммуникативных связей (прежде всего, но не тольВнко речевых)26, этнология XX в. неоднократно предпринимаВнла попытки описать их, объективировать и замерить. При этом количественные параметры выступали на первый план за счет внимания к качественным характеристикам, и резульВнтат оказывался малоудовлетворительным. Мы в данном слуВнчае выбираем другой подход. Исходя из определения нации как "дискурсивной» общности и разговора как базовой форВнмы общения, мы попробуем описать национальное своеобВнразие литературной культуры США в терминах "разговарива-ния». Предметом специального внимания станет существенно важный в американской традиции вид разговора, в дальнейВншем определяемый как "дискурс торга».

Разумеется, говорить об "американском» разговоре значит подразумевать какой-то другой, от него отличный (например, "русский»). Насущность сравнительного подхода при харакВнтеристике коммуникативных моделей, исторически или этниВнчески своеобразных, слишком очевидна. Но и сложность сравнительных штудий в этой деликатной области ощутима не менее. Родной язык нам тем и родной, что осваивается "заодно» с живущими в нем речевыми жанрами: они восприВннимаются как "естественные» и по большей части не замеВнчаются. В то же время речевые жанры чужой культуры (а значит, и воплощенные в них социально-коммуникативные нормы) часто непонятны, а потому опять-таки незаметны, невидимы.

Налицо и сложность другого рода: репертуар речевых жанров в любой национальной культуре разнообразен и усВнпешно сопротивляется сведению к общему знаменателю. "Образцовая» модель разговора "по-американски» или "по-русски» представляет собой неизбежное упрощение, которое нельзя воспринимать буквально, но без которого нельзя и обойтись. Даже отойдя от представления о культуре как об органической, внутренне гармоничной целостности, оперируя такими метафорами, как "лоскутное одеяло» или "салат в миске» (предпочитаемыми, в частности, культурологами и публицистами в США), т.е. последовательно удерживая в фокусе внимания культурную гетерогенность, мы все же мыслим бытие нации как проникнутое взаимосвязями целое, соответственно, и мир национального общения тАФ как тягоВнтеющий к некоторой условной доминанте.

В оформлении этой доминанты, скорее воображаемой, чем реальной (точнее, реальной в меру и в силу того, что она убедительно воображаема!), национальная беллетристика игВнрает особую, возможно, определяющую роль. Это справедливо даже и сейчас, когда с ней активно конкурируют визуальные и электронные медиа, а к "веку национализма», как называют иногда XIX столетие, относится тем более. "В конституиро-вании нации как воображаемого сообщества романы приняВнли на себя ключевую роль, чему способствовала их огромная популярность. Исполнение этой роли обеспечивалось настойВнчивой претензией романа на подробную и исчерпывающую репрезентацию повседневной жизни... Роман тАФ своего рода окно, через которое можно наблюдать характеристики наций и народов. Но роман тАФ это и нечто большее, чем отображеВнние социальной истории, вершащейся помимо его, за его пределами. Чтение романа предполагает соучастие в социальВнной практике тАФ оно дает читающему ощущение причастноВнсти к нации как воображаемому продукту консенсуса»27. КомВнмуникативный этностереотип28, отображенный в романе, становится предметом общего внимания тАФ стихийного подВнражания или обсуждения, полемики. Творческая интуиция конкретного автора участвует, таким образом, в общей рабоВнте самосознания и самопредставления культуры.

Описание национального своеобразия литературы, как уже говорилось, не новая задача. Традиционно она предполагает выделение устойчивых и характерных идеологем, тематичесВнких предпочтений, литературных форм, жанрово-сюжетных схем или образных лейтмотивов. Представление о литературВнной деятельности как о коммуникативной (дискурсный подВнход к художественной словесности) позволяет трактовать эту задачу более широко.

Еще в конце XIX столетия французский социолог Г. Тард заложил основу междиiиплинарной дискуссии на интересуВнющую нас тему, поставив вопрос о развитии "сравнительноВнго разговороведения» (conversation comparee) по аналогии со сравнительным литературоведением. Получилось так, что лишь в конце XX в., по-новому сознавая и формулируя свои задачи в русле транскультурного и междиiиплинарного диВналога, гуманитарная наука подошла к реализации этого синВнтетического по своей природе проекта. Его мы будем считать "горизонтом» предлагаемого исследования.

Пока же обратимся к характеристике, разумеется предВнварительной, интересующего нас историко-культурного маВнтериала.

Старое искусство в Новом Свете

Что происходило и происходило ли что-нибудь с искусВнством разговора и с условностями социального общения после того, как европейская цивилизация, совершив в XVII в. трансатлантический рывок, принялась активно обживать Новый Свет? Поначалу изменения были мало заметны. И вообще, в течение первых двух столетий существования сеВнвероамериканских колоний претензий на культурное своеобВнразие здесь никто не предъявлял. Вопрос стал актуален лишь после того, как самопровозглашенная национальная общность конституировалась на бумаге (в конце XVIII в.) и в общеВнственном сознании и воображении (несколько позже). СтаВнновление новой культурной среды посредством внутреннего диалога и интенсивная рефлексия его (диалога) специфики тАФ нормотворчество и нормоописание тАФ осуществлялись одноВнвременно.

У представителей американской культурной элиты не было сомнений относительно того, что разговор "в любом сообществе составляет... наиболее распространенную форму интеллектуальной деятельности». Распространенным было и другое "общее место»: разговор требует "гибкости, быстрой реакции и чуткости, умственной живости, остроумия и приВнверженности определенным социальным условностям»29. В этих суждениях, заимствованных из общедоступной периодической печати начала XIX в., не содержится ничего ориВнгинального и ничего специфически американского. Более того, в заметке под названием "Болтовня или разговор» (опубВнликованной в журнале "Никербокер» в сентябре 1836 г.) аноВннимный автор, суммируя Цицероновы представления о досВнтойной беседе, отмечал, что они одинаково употребимы и в Риме, и в Нью-Йорке, и в Старом и в Новом Свете30. АмеВнриканцам важно лишь соответствовать этим неустаревающим нормам, точнее, научиться соответствовать.

Возрождением к новой жизни классических образцов разВнговора (подчеркивая в них свойства, особо актуальные для Нового Света: свободу, равноправие и "развивающий» харакВнтер) были всерьез озабочены новоанглийские интеллектуалы-транiенденталисты. Разговор в их глазах тАФ серьезное дело, но также и искусство, предмет, но также и средство философВнствования. Амос Олкотт в рамках разработанной им оригиВннальной педагогической системы обучал детей Евангелию посредством воспитательных разговоров. Маргарет Фуллер в 1830тАФ1840-х годах практиковала в Бостоне экспериментальВнные тАФ опять-таки "взаимовоспитательные» тАФ собеседования с дамами, близкими "Транiендентальному клубу». При этом оба сознательно ориентировались на сократический диалог как идеальную модель общения. "Я не думаю, что когда-либо где-либо жизнь так же близко и естественно напоминала обВнщение в академических кущах. В том же стиле тАФ разговоры у Лэндора между сэром Филипом Сидни и лордом Бруком. Надо сказать, что наши тАФ отнюдь не ниже качеством», тАФ пиВншет Фуллер Р.У. Эмерсону в сентябре 1842 г., имея в виду круг, к которому они оба принадлежат31. "Как милы мне древВнние греки, тАФ восклицает она, тАФ умевшие разговаривать обо всем тАФ и не для того лишь, чтобы только блистать, как это делают в парижских салонах, но чтобы учить и учиться, чтоВнбы обнажать глубины сердца, взаимно проясняя сознание»32.

Прославлению искусства изящной, но содержательной (Влнесалонной» тАФ в пику старосветскому аристократизму!) беседы содействовали регулярные встречи в Субботнем клуВнбе тАФ под этим неофициальным названием был известен кружок бостонских знаменитостей, собиравшихся в 1850тАФ 1870-х годах каждую последнюю субботу месяца для заВнстольных бесед и "взаимного восхищения». К "безвредной, безобидной и беститульной аристократии»33 от культуры отноВнсились литераторы, ученые, историки, философы: Р.У. ЭмерВнсон, Н. Готорн, Г.У. Лонгфелло, Дж.Р. Лоуэлл, У.Д. Хоуэллс, Л. Агассис, Дж.Л. Мотли, Г. Джеймс (старший). Душой этих бесед долгие годы оставался Оливер Уэнделл Холмс, професВнсор медицины, поэт, популярный лектор, тАФ в глазах совреВнменников соотечественников и иностранцев, фигура в высВншей степени представительная. В 1857 г. Холмс опубликовал в "Atlantic Monthly» серию эссе под названием "Самодержец утреннего застолья». Эти заметки сразу привлекли интерес подписчиков, способствовали резкому росту тиражей журнаВнла, а год спустя вышли отдельной книгой. Книга в свою очеВнредь приобрела популярность и получила впоследствии ряд продолжений (ВлУтреннее застолье профессора», 1860; "УтренВннее застолье поэта», 1872; "За чашкой чая», 1891). В этих люВнбопытных сочинениях Холмс не только подробнейшим обраВнзом воспроизводил ход воображаемых застольных бесед в некотором типическом бостонском пансионе, но и комменВнтировал природу разговора как такового, продолжая в этом смысле традицию доктора Джонсона и лорда Честерфилда. С его точки зрения, беседа тАФ это и "важное дело», и "одно из изящных искусств», она сочетает в себе импровизацию и упоВнрядоченность, согласованность и состязательность. Важно и другое: "Как для наилучшего общественного порядка нужна писаная конституция, так условием плодотворного разговоВнра, между двумя людьми должно быть согласие относительно общих оснований». В рамках согласия относительно основаВнний "настоящий разговор» допускает широкую игровую своВнбоду участников: они то и дело перехватывают один у другоВнго нить, конкурируют за первенство, тАФ удерживать его последовательно, подчинить себе единолично капризную стиВнхию разговора не может никто, даже "самодержец».

В числе других Холмс высказывает и очень современно звучащие мысли о множественности ролей, стихийно приниВнмаемых собеседниками, и о значении "пресуппозиций», иллюзорных представлений в разговорном взаимодействии. Когда общаются двое, например Джон и Томас, рассуждает он в частности, реально в общении участвует целый "коллекВнтив»: Джон как он есть; Джон как он себя воображает; Джон как его воображает Томас, и то же со стороны Томаса. Все эти Джоны и Томасы не равны друг другу, часто даже непоВнхожи друг на друга, могут не подозревать друг о друге, но в разговоре все имеют значение. "Допустим, Джон как он есть стар, скучен и уродлив. Но, поскольку высшие силы не одаВнрили людей способностью видеть себя в истинном свете, вполне вероятно, что Джон воображает себя юным, остроумВнным и привлекательным и в разговоре исходит из этого идеВнала. Допустим, что Томас, со своей стороны, видит в партВннере искусного притворщика, тАФ и тогда, как бы тот ни был простоват и глуп, в разговоре, поскольку это касается ТомаВнса, он будет фигурировать как искусный притворщик. То же можно сказать и о трех Томасах. Приходится заключить, что до тех пор, пока не родится на свет человек, знающий себя не хуже своего Создателя или видящий себя ровно так, как его видят другие, в разговоре двоих всегда будут участвовать по меньшей мере шестеро. И тот из них, кого мы назвали человеком как он есть, в философском смысле наименее суВнществен»34. Из разбросанных в тексте замечаний складывается любопытный образ: разговор как подвижный калейдоскоп, взаимообмен и конкурентная борьба мнений, "маскарад» истин, всегда субъективных, вольно и невольно преувеличенВнных или приукрашенных и ни в коем случае не подлежащих буквальному восприятию35. В контексте американской кульВнтурной практики такие суждения воспринимались более чем органично, но об этом речь впереди.

Итак, культурная элита старых колоний тАФ Новой Англии, Нью-Йорка, Филадельфии, Виргинии тАФ видела свое социальВнное призвание в распространении традиционной культурной нормы (в том числе и "разговорной») на американском проВнстранстве. Особой уверенности в успехе не питали даже опВнтимисты: слишком велики были численное превосходство и напор "всесильного большинства» (А. де Токвиль), слишком весом был экономический капитал сравнительно с "невесоВнмостью» капитала культурного, слишком вездесущи и "ияВнтельны тАФ рыночные практики на фоне относительной слабоВнсти "альтернативных» традиций.

Самоутверждение "среднего класса» в культуре США проВнисходило агрессивно и бескомплексно, поскольку было возВнведено в ранг национальной идеологии и предмет патриотиВнческой гордыни. В ситуации, когда "господин Журден», выскочка-парвеню, воспринимался не как исключение, а как правило36, когда таких было много и даже большинство, разве не получал он право, освободившись от комплексов по поВнводу невольно нарушаемых правил37, "переопределить» сами правила, отправляясь от собственных предпочтений и устаВнновок? Так оно в чем-то и получилось. "Непричесанная» демократическая стихия являла собой угрозу традиционной культуре, но она же несла в себе потенциал культурного обВнновления тАФ тот творческий вызов, отвечая на который искусВнство слова в Америке обретало и обрело со временем оригиВннальный голос.

36 "В глазах американцев \"средний класс\" ассоциировался не с поВнложением в государственном устройстве, а с абсолютным состоянием

тАЮума. Он означал: не \"буржуа\", а \"стремящийся\", не \"полуневежа\", а \"саВнмоучка\", не \"противник аристократов\", а \"свободный от пут традиции\", не \"оторванный от корней\", а \"искренний\", не \"личность неопределенВнных занятий\", а личность \"мобильная\" и \"гибкая\"... Показательно, что европейское слово \"parvenu\" так и не прижилось в этой стране» (Bercovitch S. The Rites of Assent. Transformation in the Symbolic Construction of America. N.Y.; London: Routledge, 1993. P. 48).

37 Для новичка-чужака приятная светская беседа напоминала плаВнвание вслепую среди подводных камней: встреча разных миров, неВнпроницаемых друг для друга сфер компетенции создавала ситуацию мучительной неуверенности. Подозревать ли в высказывании собеседВнника, с виду нейтральном, оскорбление? язвительный укол? шутку? И что именно мною "сказалось» тАФ не то, быть может, что я хотел скаВнзать? Характерны названия соответствующих глав в книгах по этикеВнту, которые расходились в США громадными тиражами: "Разговор в обществе тАФ как избежать его опасностей» или "Беседа: как обнаружиВнвает себя вульгарная утонченность» (Howe\'s F.M. Social Customs. Boston, 1887. Ch.22; Vogue\'s Book of Etiquette. N.Y., 1925. Ch. 8). Эти формуВнлировки тАФ особенно оксюморон "вульгарная утонченность» тАФ явно адВнресованы людям, исполненным отчаянной тревожности, понимающим, что их усилия продемонстрировать "стиль» могут предательски разобВнлачить непреодоленную вульгарность; какой социальный выскочка от этого застрахован?

По воспоминаниям современников, иные могущественные титаны американского бизнеса в ситуациях светского общения выглядели до жалкости беспомощно и приобретали репутацию молчальников, поскольВнку оживлялись лишь тогда, когда речь заходила непосредственно о деле. Сидя в гостях, Уильям Рокфеллер допускал в беседе паузы по четверти часа, а однажды в конце вечера признался в особом расположении и благодарности к хозяину за то, что с ним не было нужды поддерживать разговор.

ВлНовые обстоятельства требуют новых слов»38, тАФ в амеВнриканских условиях это заявление Томаса Джефферсона восВнпринималось как аксиома. Оно не теряло силы и в обратном виде: новые слова призывали в жизнь новые обстоятельства, помогали им "материализоваться». Вновь изобретаемые приВнменительно к условиям виды общения и фактура речи окаВнзывали воздействие на культурную среду, взращивая в ней новый, оригинальный эстетический пласт.

Слова в "новых обстоятельствах»

Применительно к ранней культурной истории США точВннее говорить не об отсутствии традиции (об этом, впрочем, по большей части и говорили, и горевали американские лиВнтераторы от Купера до Генри Джеймса), а об усилиях самоВнопределиться в противопоставлении ей, "на свободе» от нее. Воспроизвести прежнюю укорененность на новом месте не представлялось возможным, да и не за этим устремлялись люди в Америку. Понимание этого ясно выражено в цитиВнруемых американским историком словах безымянного иммигВнранта, избравшего (во второй половине XIX в.) Соединенные Штаты своим новым отечеством: "Иностранец, приезжающий сюда из Европы, привозит с собой глубокую и прочную траВндицию, систему культурных навыков, вкусов и привычек, взгляд на жизнь, не менее древний, чем его прежняя нация... И все это, то есть сама душа истории, принадлежащая СтаВнрому Свету, вступает в противоречие с Америкой, лишь тольВнко он высадится на ее берегах»39.

В отсутствие органической традиционной общины, к коВнторой в европейской практике апеллировала националистиВнческая риторика, "душа истории» в условиях Нового Света оказалась "беспочвенной». Здесь были фермеры, но не было крестьян в европейском смысле слова, живших на земле оседВнло, из поколения в поколение. Разрыв с прошлым оправдыВнвался и воспринимался как необходимый людьми, у которых за плечами был личный или наследственный (семейный) опыт миграции. Даже и по сей день расставание с домом для моВнлодого американца куда более естественно, чем для его евВнропейского ровесника.

38 Цит. по: Mencken H.L. The American Language. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1921. P. 11.

39 Kammen M. Mystic Chords of Memory. The Transformation of Tradition in American Culture. NY: Alfred A. Knopf, 1991. P. 230.

Становление самосознания американской нации тесно сопряжено с мифологизацией благого разрыва и нового нача-;; ла, а также с идеей освоения "ничейного», культурно ней-\'; трального географического пространства. Это освоение было беспрецедентно в своей стремительности: развитие экономиВнческого обмена и рыночных коммуникаций (сети каналов, затем железных дорог и иных средств связи) в период с 1815 по 1860 г. нередко описывается исследователями как "трансВнпортная революция»*Во. Как таковая она явилась столько же отВнветом на культурный запрос, сколько средством его формироВнвания. Воображение ранних европейских наблюдателей пораВнжали физические масштабы Нового Света, но еще больше тАФ подвижность его населения. Потоки людей, исполненных энергии и надежд (не менее часто обманутых надежд), устремВнлялись с Востока на Запад и с Запада на Восток. Типичным и привычным контекстом их общения становились движущаВняся "граница», дорога (почтовая станция, экипаж, пароход, железнодорожный вагон) и город как узел коммуникаций41. Украшением даже самого небольшого городка в Соединенных Штатах становился ".щель», (новое слово, вошедшее в быт в период Революции), который, по Д. Бурстину, служил <<микгг >jJOjKocjljojiMmgM,eBH,KaticKo|J..жизни», "классическим местом для формирования новой и зыбкой американской действительВнности, стирающей грани прежних различий». Иностранцев удивляло количество "отелей» (этих "домов в дали от дома», или, иначе говоря, "общественных дворцов»), их размеры и удобства, а также значительное число людей, проживавших в них не временно, а постоянно. "В Чикаго, например, в 1844 году примерно каждый шестой житель города, зареВнгистрированный в городском справочнике, жил в отеле и примерно каждый четвертый тАФ- в меблированных комнатах либо в доме нанимателя»42. Не менее поразительной казалась атмосфера отелей, где все общались со всеми: имущественные и социальные различия если не отменялись, то вполне бес-

40 Taylor G.R. The Transportation Revolution, 1815тАФ1860. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1951.

41 В период с 1820 по 1860 г. рост городов был самым быстрым в американской истории, за это время доля.населения США, проживаюВнщего в городах, выросла на 797%, в то время как общее количество населения тАФ на 226% (Haltunen К. Confidence Men and Painted Women: A Study of Middle-class Culture in America, 1830тАФ1870. New Haven: Yale University Press, 1982. P. 35).

42 БурстинД. Американцы: Национальный опыт. М.: Прогресс, 1993. С. 188, 191, 190.

церемонно "забирались в скобки». Уже в 1830-х годах гости-_наятАЮотеля устойчиво опознается как своего рода .агора тАФмеВнсто встречи продавцов и покупателей, работодателей и искаВнтелей работы по найму. Начиная с 1840-х большие отели, как правило, строятся вблизи железнодорожных вокзалов, а пул-мановские поезда тАФ со спальными вагонами, вагонами-ресто-~ ранами и вагонами-гостиными (parlor cars) тАФ превращаются в отели на колесах.

Во всех этих ситуациях приватное и публичное пространВнства демонстративным образом смешивались и проникали друг в друга. "Американцы вошли в новую сферу бытия, тАФ пишет по этому поводу тот же Д. Бурстин, тАФ не имевшую четко очерченных рамок, дружелюбный коммунальный мир, который, строго говоря, не был ни публичным, ни приВнватным»43.

В романе У.Д. Хоуэллса "Возвышение Сайласа Лэфема» образцовая ситуация "общения по-американски» представлена в iене, где главные герои беседуют "на ходу» (на пароме), окруженные толпой таких же, как они, путешественников. При этом старший из собеседников замечает, что, даже пользуясь паромом ежедневно, он редко опознает в толпе знакомое лицо и не устает удивляться тому, как трудно, поВнчти невозможно по внешнему облику угадать внутреннее соВндержание личности. Из этого наблюдения делается не ожиВндаемый пессимистический вывод о взаимной отчужденности людей, вынужденных участников "социального маскарада», а заключение оптимистического и даже отчасти назидательноВнго свойства: "...видно, оно и лучше, чтобы мы не знали, что у каждого у нас на уме. А иначе человек сам себе не хозяин. Пока он себе хозяин, из него еще может быть толк. А если его видят насквозь тАФ пусть даже и не видят ничего очень уж плохого, тАФ тогда это человек конченый»44. Разрозненно двиВнжущиеся автономные человеческие "атомы» ревниво обереВнгают каждый свое неотчуждаемое право на самоопределение и в то же время стремятся к контакту. Соприкасаясь, как правило, однократно, без прошлого и будущего, они образуВнют всякий раз временную "констелляцию», которая сама по себе пребывает в движении. Спрашивается: как, на каких условиях, в каком режиме возможен между ними тАФ и возмоВнжен ли вообщетАФ "щстоящий разговор»?

43 Бурстин Д. Указ. соч. С. 188.

44 Хоуэллс У.Д. Возвышение Сайласа Лэфема. Гость из Альтурии. Романы. Эссе. М.: Худож. лит., 1990. С. 92.

По определению, он не может быть ничем иным, кроме как разговором незнакомцев: "Hallo, stranger!» тАФ это настоВнроженно-фамильярное приветствие почти неизменно встреВнчается в историях и анекдотах "про Америку». Сама возможВнность общения в этом случае предполагала эгалитарную основу: я тебя не знаю, но и ты меня не знаешь, что ставит нас в равное положение. Усредненный и вместе неформальВнный, подчеркнуто нейтральный стиль общения, изобретенный для подобных оказий, отождествлялся с демократической маВннерой, которая получила широкое распространение во всех сферах жизни. Политик, оратор, обращаясь к аудитории, независимо от уровня собственной образованности прибегал к просторечию и жестикуляции в стиле "рубахи-парня». ПриВнвычный стилистический бриколаж (обобщает современный критик) "делал раздражающе трудным деление на избранных и не являющихся таковыми и совершенно невозможным тАФ выделение \"истинных джентльменов\" среди прочих людей»45. Со своей стороны, "джентльмен» мог запросто услышать в свой адрес на улице или в общественном месте не "сэр» или "мистер», а "приятель», "друг» или опять-таки "незнакомец». Отсутствие титулов и готовность обращаться по имени уничВнтожали ощущение дистанции, создавали тАФ особенно у путеВншествующих гостей из Европы тАФ впечатление "назойливосВнти» и "развязности» в общении: слыхано ли, чтобы слуги обедали за одним столом с господами, а возничий заговариВнвал запросто с пассажирами экипажа?

ВлПервый встречный, если ты, проходя, захочешь заговоВнрить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? // Почему бы и мне не заговорить с тобой?» тАФ в этих двух строчВнках Уолта Уитмена сформулирована социальная установка, которая в традиционном обществе казалась шокирующей, а американским поэтом утверждается как норма. Как всякая идеальная норма, она не была, разумеется, отражением госВнподствующей практики, а лишь обозначала некий вектор, в ней присутствовавший. А именно тот факт, что "завязка» общения могла легко происходить в отсутствие стабильного, общего, связующего контекста, а само оно протекало "на голом месте», без опоры, глубины и перспективы. Это налаВнгало на общающихся специфические ограничения, но и отВнкрывало перед ними неожиданные перспективы. Прошлое при контакте с незнакомцем переставало ощущаться как не-

45 Cmiel К. Democratic Eloquence. The Fight Over Popular Speech in 19 Century America. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 15.

преложное, вещественно-весомое: прежний опыт в новой ситуации мог оказаться бесполезен, а то и опасен, тАФ он треВнбовал к себе поэтому не столько почтительного, сколько криВнтического и творческого, индивидуально-избирательного отношения. Прошлое можно было перепридумать и перетолВнковать в интересах настоящего, которое тем острее восприВннималось как импровизация, .приключение, игр ИгратАФ на то и игра, чтобы отрицать "всамделишность». В книге "АнгВнлийские черты» (1856), рассуждая об "искренности» как наВнциональной черте англичан (national veracity)46, P.У. Эмерсон подразумеваемо противопоставлял их не столь "искренним» соотечественникам. Источником контраста явилось, надо думать, не реальное преобладание двуличия среди "американВнских Адамов», но то обстоятельство, что самоопределение личности американца осуществлялось в обществе, неизмеримо более пестром, подвижном, "бескорневом», где искренность тАФ субъективное ощущение самотождественности, цельности Я тАФ оказывалась заведомо проблематичной. На этом нам и предВнстоит в дальнейшем сосредоточиться.

Американская нация как сообщество "составлялась» из вновь приезжих, как правило, рдиночек47, озабоченных бу-; дущим больше, чем прошлым^ и утверждавших себя через экономическую самодеятельность. Рынок расщеплял традициВнонные связи и подрывал авторитеты, последовательно кульВнтивируя личную инициативу, динамичность и состязательВнность взаимодействий. Он оставлял каждого наедине с собой, но и связывал всех системой обмена, вырабатывая таким обраВнзом новые способы коммуникации и организации культурного порядка. Актуально принятые и "иятельные в американском социуме правила-рамки тАФ это правила экономического (по преимуществу контрактного, договорного) взаимодействия и рамки торговой игры, самой масштабной, самой массовой и, кажется, единственно почитаемой всерьез. Именно ее прежВнде всего имел в виду А. де Токвиль, когда писал: "Из-за цаВнрящего в Соединенных Штатах всеобщего движения, из-за частых превратностей судьбы и неожиданных перемещений

126.

Emerson R.W. English Traits. N.Y.: АМС Press, 1903. Ch. VII. P. 116тАФ

47 Отъезд в Америку был в большинстве случаев шагом, предприВннимавшимся индивидуально, на свой страх и риск; случаи коллективВнной иммиграции бывали сравнительно нечасто, и даже в этих случаях групповая лояльность, узы традиции или "крови» редко выдерживали испытание временем.

Введение. Разговор в контексте культуры

29

общественного и частного богатства человек пребывает в дшоржо:Ж0Ж^оМу^ении, благодаря которому он всегда готов к любым действиям и которое возвышает его над остальным человечеством. Для американца жизнь тАФ это партия в игре...»48

За завидную свободу игровой "самодеятельности» прихоВндилось платить тАФ и недешево. "Те, кто разрывает узы крови и исповедует верность лишь на основе добровольного выбоВнра, должны принять нестабильность как жизненный факт» тАФ так современный кул!угу\"ролог (автор работы о метаморфозах идеи братства в Америке) формулирует устойчиво-актуальную для своей культуры психологическую дилемму49. ЭмоциональВнная и психологическая незащищенность человека, не поддерВнжанного родственно-соседским кругом и традицией, пребыВнвающего в одиноко-неопределенном состоянии, как отдельно взятое звено рассыпавшейся цепи50, способствовала генериВнрованию энергии, но она же порождала и гнетущую тревожВнность. Помимо любопытства, готовности к эксперименту, всегдашней настороженности, расчетливости, бравады и лиВнцедейства, амхр.ик,анская модель поведения включала в свой состав и острую ностальгию по недоступной интимности общения, и страх перед ней. Воспитание и цивилизация в Америке, сетует по этому поводу герой романа У.Д. Хоуэл-лса, "должны бы устанавливать более тесные отношения межВнду нами и нашими ближними, но они лишь тем дальше нас разводят! Каждый замкнут в непроницаемом одиночестве! Мы понимаем друг друга в какой-то степени, если оказываемся в сходных обстоятельствах, но если они различны, никакие слова не в силах одолеть нашу немоту и взаимное непоВннимание»51 .

Определяя жизнь как.деятельность, а деятельность прежде всего как обменную, человек привычно приспосабливал свое поведение к поведению других людей, в то же время заведоВнмо представляя свои отношения с ними как состязательные. Идеальная модель разговора в описании Эмерсона выглядит

48 ТоквилъА.де. Демократия в Америке. М: Прогресс. 1994. С. 290тАФ291. 4\' McMlliams W.C. The Idea of Fraternity in America. Berkeley: University of California Press, 1973. P. 102.

50 "Аристократическое устройство представляло собой цепь, свяВнзывавшую между собой по восходящей крестьянина и короля; демоВнкратия разбивает эту цепь и рассыпает ее звенья по отдельности» {ТокВнвиль А. де. Указ. соч. С. 374).

51 Howells W.D. The Minister\'s Charge, or The Apprenticeship of Lemuel Barker. Bloomington: Indiana University Press, 1978. P. 37.

именно как состязание, участники которого, сотрудничая, стремятся превзойти друг друга: "Человек завершил повествоВнвание тАФ как замечательно! Как исчерпывающе! Он словно заставил нас взглянуть на все новыми глазами! Он заполнил собою все обозримое пространство. Увы! По ту сторону поВнявляется другой человек и описывает круг вокруг того самоВнго круга, который мы только что провозгласили пределом сферы. И вот уже наш первый оратор не исключительный человек, а просто-напросто первый оратор. Его единственный путь к самоутверждению тАФ тотчас провести круг вне круга своего антагониста»52.

Идеал общительности, кристаллизующийся постепенно в "торговой», демократической, повышенно мобильной и конВнкурентной среде, естественно опирался на культ направленВнно действующего, эффективного слова. На протяжении всей истории США _fjHTOj5HKa была не только предметом гордосВнти53, но и естественной составляющей общественного быта, способом вовлечения самых широких слоев населения в обВнщенациональную жизнь. "Во времена деспотизма нечего и пытаться пробудить чувства и воображение народа, тАФ вещал патриотически настроенный оратор, тАФ но только благодаря им общество в состоянии двигаться вперед. Если ваши речи разбудят воображение народа и его чувства, вы сможете подВннять людей на добровольные действия во имя великих общеВнственных целей»54.

Американский народ, со своей стороны, был благосклоВннен и отзывчив к ораторскому слову., Ежегодные речи по поводу Дня независимости 4 июля публиковались в газетах I и популярных сборниках, нередко заучивались наизусть. \' Послушать прения сторон в^сщебндм заседании съезжалось зачастую все население округи, как на театральный спектакль. \'\' "ияние политической, судебной, торговой риторики на

52 Эмерсон Р. Эссе; Торо Г. Уолден, или Жизнь в лесу. М.: Худож. лит., 1986. С. 224.

53 Некто С.Л. Кнапп в "Лекциях по американской литературе» (1829) утверждал с гордостью, что в Афинах с XIII по III век до нашей эры бьшо не более.цдщйесдхи.нехи.Р.ехвьщающихся ораторов, между тем как в Америке менее чем за полвека их появилось гораздо больше, тАФ еще бы если законодательное собрание каждого из 24 штатов насчитывало в среднем 150 человек, которые на протяжении двух или более месяцев в году только и делали, что ораторствовали (см.: Бурсшин Д. Указ. соч.

С. 399).

54 Лекция Д. Дрейка "Рассуждения об истории, особенностях и перВнспективах Запада» (1834) цит. по: Бурстин Д. Указ. соч. С. 393.

повседневную речевую практику отмечалось в Америке мноВнгими, хотя оценивалось по-разному. К примеру, Джосайя Хол-ланд, основатель системы тоггулярньгх лекториев, получивших гназвание _ВлДмшЖан9кий лицей», видел свою задачу именно в распространении риторических образцов: в "совершенствоВнвании» их посредством обиходного разговора, в привитии американцам вкуса к обсуждениюi, крупных общественных проблем и отвращении их от "легкомысленной болтовни или мелочных пересудов, которые в наших селениях занимают многих, при том что осуждаются всеми»55. Зато Токвиль отнюдь не приходил в восторг от этого обстоятельства, сетуя на то, что даже обыденная беседа в Америке "инфицирована» риторикой: о какой интимности контакта может идти речь, если американец говорит с вами, будто взывая к собранию, и, разгорячась, готов обратиться к единственному собеседнику во множественном числе: "Джентльмены!»56. Нью-йоркский "патриций» Вашингтон Ирвинг и вовсе уничижительно отзыВнвался о "говорильной лихорадке», которая, как он считал,

55 Цит. по: Schachtman T. The Inarticulate Society. Eloquence and Culture in America. N.Y.; Boston, 1995. P. 162.

Нельзя отрицать того, что усилиями таких деятелей, как Холланд, средний американец (с учетом, разумеется, расового и тендерного ограВнничения: речь шла исключительно о белых мужчинах) активно обжиВнвал пестрое и насыщенное социально-коммуникативное пространство. Историк Р. Браун, анализируя дневник, который вел в .начал;е_ч1.84Д;ХтАЮ-годов двадцатилетний филадельфийский стряпчий, показывает, что тот регулярно посещал два дискуссионных клуба, лекции по философии, медицине, химии и географии, политические митинги, протестантские проповеди, а также, из любопытства, католические и иудейские богоВнслужения; свободное время он проводил в барах, бильярдных, в лавке местного сапожника, где "около полудюжины людей встречались кажВндый вечер, чтобы скоротать час-два за рассказами о всяких чудесах», или в аптеке, где "каждый вечер сходилась компания, чтобы посмеяться и обсудить разные вопросы». Любопытно, что особенно поучительным для себя этот не лишенный амбиций юноша считал^ "столкновениеумов», происходившее в большинстве обозначенных ситуаций общения \"(Brown R.D. Knowledge is Power: The Diffusion of Information in Early America. N.Y.: Oxford University Press, 1989. Ch. 9; Choosing One\'s fare: Northern

Men in the 1840s).

56 Впрочем, имел место и обратный процесс тАФ внедрение разговорВнного стиля в ораторскую практику: так, в начале XX в. Д. Карнеги пиВнсал: "Современная аудитория, будь то пятнадцать человек или несколько тысяч, собравшиеся под обширным шатром, хочет, чтобы оратор изъясВннялся непосредственно, по-приятельски, в той же общей манере, что он использовал бы в разговоре с любым из них наедине» (Carnegie D. Public Speaking. N.Y., 1926. P. 94).

обрела в Америке характер эпидемии. Состязательно-мани-пулятивная речь проникла даже в сферы, традиционно далеВнкие от экономики или политики, грозя "поразить собой всяВнкое общение, посягая даже на священные узы семьи и родства. Нет покоя за пиршественным столом, ненадежен уют домашнего очага, улыбка радушия исчезает с лиц, узы общего благорасположения рвутся по причине постоянных вмешаВнтельств этого злобного духа ссягерничества, который прячетВнся в искрометной чЯпёТжмется у камина, ворчит исподтишВнка в дружеском кругу, заражает своим присутствием всякое занятие и всякое удовольствие»57.

В повести Германа.Мелвилла <<Шарлатан» (1857) засвидеВнтельствованное Токвилем и Ирвингом положение вещей обобВнщается символически и предстает как центральная характеВнристика американской жизни. Отложив более пристальный анализ повести до соответствующей главы, сошлемся лишь на один выразительный эпизод. На палубе парохода под назваВннием "Fidel» (Влверный, надежный»), плывущего по МиссисиВнпи, два незнакомца, в которых читатель имеет основание заподозрить мошенников, рассуждают об^абщитедыдасти как о коренном и определяющем свойстве человеческой натуры. Под солнцем американской демократии, единодушно соглаВншаются оба, оно раiветает как никогда пышно. "Не кажетВнся ли вам, что радушие, сердечность, благорасположенность (geniality) в наши дни на подъеме?» тАФ патетически вопрошаВнет один из собеседников. "Бесспорно, тАФ отвечает другой, тАФ и я этому радуюсь от души. Ничто так не свидетельствует о росте духа гуманности. В былые времена, не столь человекоВнлюбивые, тАФ во времена амфитеатров и гладиаторов тАФ радуВншие ютилось по большей части у очага или за пиршественВнным столом. Но в наш век, век акционерных обществ и питейных заведений, для всех равно открытых, это драгоценВнное качество стало подобно беiенному золоту в древнем Перу, из которого, по сведениям Писарро, изготовлялись и кухонные горшки, и короны инков»58.

Отсутствие иерархии, аювыщелная.контактность и отвеВнчающее им искусство разговора описываются персонажами Мелвилла тАФ с подразумеваемой авторской иронией тАФ как один из плодов американской демократии. Общительность тАФ

57 Irving W. History, Tales and Sketches. N.Y.: The Library of America. N.Y.: Literary Classics of the U.S., Inc., 1983. P. 259.

58 Melville N. The Confidence Man: His Masquerade. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, Inc. 1964. P. 191 тАФ 192.

Введение. Разговор в контексте культуры

33

это и общедоступная роскошь, и профессиональный>¥давык59, и "смазка» социального механизма, позволяющая разрозненВнным индивидам избежать при взаимодействии ненужных травм. Отношения с другим поверхностны и инструменталь-ны, оцениваются прежде всего с точки зрения самоутвержВндения и личной выгоды (выгода может быть не только комВнмерческой, но и "транiендентной»: логика шарлатана, едко подчеркивает Мелвилл, это та же логика Эмерсона, только обнаженная и пародийно утрированная). Безусловно, что человек общителен по природе, но безусловно и то, что "кажВндый человек преследует свою цель» и предполагает то же со стороны другого. Общение в такой ситуации с неизбежносВнтью принимает характер риторического состязания. Или торга. По отношению к последнему обстоятельству Ирвинг наВнстроен скептически, Мелвилл тАФ саркастически, что не мешает обоим (и далеко не только им) ассоциировать такое устройВнство разговора со спецификой американской жизни, ее деВнмократической, "рыночной» доминантой и становящимся национальным своеобразием.

Дискурс торга: предварительный абрис

Модель общения, которую мы будем рассматривать на примере американской автобиографии и художественной прозы, мы обозначим предварительно как дискурс торга. Определение дискурса, по ТА. ван Дейку, предполагает обВнщие для участников коммуникации "знание языка, знание мира... установки и представления»60,тАФ в данном случае имеются в виду те установки и представления, которые кульВнтивируются в рамках заинтересованного обмена, склонность к которому Адам Смит провозгласил одним из природных свойств человека, "необходимым следствием способности рассуждать и дара речи»61.

Торг, ассоциируемый обыкновенно с торговлей и рынком, как вид коммуникативного отношения предполагает более

59 "Общительностью проникнуты все области жизни и все професВнсии. У нас теперь общительные сенаторы, общительные писатели, обВнщительные лекторы, общительные врачи, общительные священнослужиВнтели, общительные хирурги, тАФ недолго уже заиметь и общительных

ц» (Ibid. P. 192).

60 Дейк ТА. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989. С. 122.

61 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1962. С. 27.

2. Заказ № 1210.

широкое толкование. В некотором смысле "все ситуации взаВнимодействия предполагают индивидов, обменивающихся возВннаграждениями (и_наказаниями) и стремящихся извлечь выВнгоду»62. Эти слова американского социолога тем более применимы именно к американской социокультурной пракВнтике с ее (исторически) исходной экономической, антиВнэтатистской доминантой, приверженностью либеральному идеалу в политике, протестантской трудовой этикой и неутоВнлимым зудом предпринимательства. Границы рынка здесь размыты настолько, что едва ли вообще мыслима сфера "extra commercium», т.е. такая, которая могла бы противопоставить себя рынку. Последний тАФ всегда и везде по соседству: неудиВнвительно, что метафорика торга и мысль о том, что "ЩЩЩ2 и цены тАФ основа человеческой природы»63, традиционно проВннизывали американский культурный дискурс. НеудивительВнно и то, что свою "повязанность» рыночными отношениями культурная элита США ощущала куда острее, чем западноВневропейская.

Как особый вид речевого обмена торг необходимо сопроВнвождает акт купли-продажи или акт принятия решения с учетом несовпадающих интересов сторон. В самом общем смысле он предполагает состязательно-кооперативное общеВнние свободных (по крайней мере, теоретически), но притом взаимозависимых партнеров, в рамках которого разность интересов гибко уравновешивается равенством прав64. КажВндый человек вступает в торг как собственник (одним из виВндов собственности является его .Я) и как предприниматель, поскольку заинтересован не только в сохранении своей собВнственности, но и в приумножении ее путем обмена. ОтношеВнния с Другим опосредованы осознанием его (Другого) в том же двойном качестве: собственности-товара и собственника-предпринимателя.

Будучи проникнут состязательной борьбой воль, торг паВнрадоксальным образом не чужд и идиллического измерения: по Марксу, это "настоящий эдем прирожденных прав челоВнвека»: "Здесь господствуют только свобода, равенство, собВнственность и Бентам. Свобода! Ибо покупатель и продавец товара... подчиняются лишь велениям своей свободной воли...

62 Тернер Дж. Структура социологической теории. М.: Прогресс, 1985. С. 304.

63 Fabian A. Card Sharps, Dream Books and Bucket Shops. Gambling in 19lh Century America. Ithaca; London: Cornell University Press, 1990. P. 172.

64 Типичный для традиционного общества вид связи предполагал, напротив, общность интересов при заведомом неравенстве прав.

Равенство! Ибо они относятся друг к другу лишь как товаВнровладельцы и обменивают эквивалент на эквивалент. СобВнственность! Ибо каждый из них располагает лишь тем, что ему принадлежит. Бентам! Ибо каждый заботится лишь о себе самом»65. Свобода и равенство в ситуации торга так же реВнальны, как собственность и эгоизм, тАФ равновесие свободы и принуждения, автономии и зависимости устанавливается всяВнкий раз по ходу взаимодействия и применительно к конкретВнному случаю.

Разность интересов, порождающая ситуацию торга, стреВнмится и преодолеть, и сохранить себя. Консенсус (совпадеВнние интересов, заключение сделки) постулируется как цель, но в той мере, в какой торг тАФ проявление стихии рынка, а она (стихия) движима разделением труда и несовпадением инВнтересов, достижение цели никогда не окончательно, а проВнцесс существеннее частного результата. В идеале торг тАФ и в этом состоит, быть может, важнейшее его сходство с "настоВнящим разговором» тАФ носит характер пажкдючения с открыВнтым концом, заключающего в себе изрядную долю индетер-минированности и риска66, тАФ он всегда готов продолжиться на той же или новой основе.

ВлИнтересы», которыми движим торг, устойчивы, но и подвижны, открыты переопределению, ибо зависимы от меВнняющегося контекста взаимоотношений. "Ведущие торг нужВнны друг другу. Действия каждого направлены на другого и осуществляются за его счет»67. Устройство сознания, которое можно назвать "торговым» (американский исследователь опВнределяет его как "ttunk-negotiation» mindset68), последовательно сосредоточено на выяснении явного и неявного соотношения сил, взаимозависимых "астных потенциалов: кто в выигры- \\ ше, кто в проигрыше? кто и как уязвим? на чьей стороне j

65 Маркс К. Капитал. М.: Изд-во политической литературы, 1983. Т. 1.

С. 187.

66 Особый смысл в процессе торгового общения приобретают микВнроскопические "пустоты», временные "зазоры» между, к примеру, данВнным другому обещанием и его (обещания) принятием в качестве обяВнзательства. В течение краткого, но многозначительного промежутка обещающий может забрать обещание назад, а партнер отказать ему в доверии. Можно сказать, что в этом "зазоре» как раз и культивируется свойственное торгу парадоксальное состояние условного и потенциальВнного взаимопонимания, никогда не полного, не окончательного, не раВнзумеющегося само собой.

67 Rubin G.Z., Brown B.R. The Social Psychology of Bargaining and Negotiation. N.Y.: Academic Press, 1975. P. 3.

68 Ramundo A. Effective Negotiation. N.Y.: Quorum Books, 1992. P. 3.

преимущество? как можно и нужно направить разговор, чтобы добиться своего? Эгоистическая заинтересованность каждоВнго из партнеров предполагается ситуацией, но ею же предВнполагается и симметрия, "оборачиваемость» ролей. Что не предполагается, так это возможность апеллировать к авВнторитету высшей, "транiендентной» инстанции. Торг оргаВннизуется внутренней динамикой, как бы "невидимой рукой»: кто сам о себе не заботится, проигрывает по заслугам (Влcaveat emptor» тАФ гласил старый латинский девиз). Регулирующие нормы призваны скорее обрамлять, чем жестко контролироВнвать эгоистические инициативы.

^тАЮ,Фор.м,улатАЮ;юрга, по Адаму Смиту, тАФ "дай мне то, что мне Нужно, и ты получишь то, что необходимо тебе»69, тАФ предВнполагает ясное сознание каждым из субъектов своего интереса и по возможности точное угадывание интереса "контрагенВнта». Участники общения связаны отношением 4ш|щиональ-ного взаимопонимания, которое Адам Смит описывает слоВнвом "симпатия». "Перемещение в чужое положение» с целью пережить "вытекающие из такой перемены чувства»70 в конВнтексте торга и желательно, и необходимо: только хорошо понимая интерес другого, я могу эффективно отстаивать собВнственный интерес при обмене с ним материальными и немаВнтериальными ценностями. (Существенно, что "симпатия», о которой говорит Смит, нетождественна сочувствию или "вчув-ствованию»: эмоциональное взаимоотождествление торгуюВнщихся не "самозабвенно», но всегда уравновешено трезвой "памятью о себе», усилием интерпретации, готовностью огВнлянуться на другого и на себя с позиции условно-сторонВннего наблюдателя71.)

Социально-психологическую подоплеку торгового общеВнния Дж. Тернер описывает так: "Вступая в отношение обме-

69 Смит А. Цит. соч. Р. 28.

70 Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 43.

71 В "Теории нравственных чувств» (1759) Смит определяет симпаВнтию как "воображаемое переживание в себе», отвечающее "переживаВннию, наблюдаемому в другом», чем подчеркивает дистанцированность отношений "сочувствующего» и объекта сочувствия. В "Богатстве наций» (1776) акцент и вовсе перенесен на эгоистический интерес как добродеВнтель, служащую общественному благу. Доброжелательность (benevolence) как синоним симпатии движима интересом в эффективном взаимообВнмене. Мы взываем не к человеколюбию, а к интересу (рыночного) партВннера и говорим ему не о своих потребностях, но о его выгоде, тАФ в итоВнге общество, функционирующее, по Смиту, на основе ощущения полезности, объединяющего разных людей как разных купцов, проВнцветает.

на каждый \"актер\" строит догадки относительно стремлений другого лица, получая тем самым представление о его нужВндах. Каждый \"актер\" затем манипулирует своим собственным образом, с тем чтобы убедить своего партнера, что обладает ценными качествами, которыми, видимо, желает обладать и партнер». Корректируя ролевой доведение в. стремлении \" впе-ч_лахди1ь\'.\'тАЮДРУХС!Щ,имеющимися в наличии ресурсами, люди действуют, подчиняясь принципу взаимности, поскольку, выявляя свои ценные качества, каждый пытается требовать вознаграждений от других. Любой вид обмена предполагает, что люди, предоставляющие вознаграждение, получают в свою очередь вознаграждение в виде платы за свои затраты»72. В этом рассуждении акцентировано отсутствие "самотождественВнности» участников торга, в связи с чем их отношения предВнполагают одновременно открытость и сокрытость, понимание и непонимание, доверие и недоверие. Партнеры вынуждены, как подчеркивал Адам Смит, приглядываться друг к другу "с чрезвычайно тщательным, но и чрезвычайно подозрительным вниманием»73.

Настоящий негоциант всегда "на iене», всегда "в роли» и то же предполагает со стороны партнера. Внешняя дружеВнственность тАФ необходимое условие успеха, но то же можно сказать и о стратегической дистанцированности. Из двух "друВнзей» один тАФ манипулятор, а другой манипулируемый, но кто кем является в каждый данный момент, сказать нелегко. По умолчанию действующие лица щеголяют в масках: последоВнвательная театрализация74 речевого поведения, принятие поз, жонглирование метакоммуникативными сигналами, сознательВнная двусмысленность формулировок тем и ценны, что обесВнпечивают эффект внезапности для наступательных инициаВнтив, защиту от возможных ударов оппонента и/или их частичное обезболивание. Даже поражение, сколь бы ни было оно болезненно для проигравшей стороны, переживается как отчасти "невсамделишное», поскольку продолжение игры несет в себе возможность корректировки неравновесия сил, выравнивания шансов на успех.

Стремясь удовлетворить свой интерес за счет и с учетом интереса другого, я посягаю на его свободу и в то же время

72 Тернер Дж. Цит. соч. С. 304.

73 Там же. С. 195.

74 Поэтому в приведенной выше цитате из Дж. Тернера перевод английского "actor» русским словом "актер» допустим, хотя терминолоВнгически точнее было бы "актор».

уважаю ее (или, что то же самое, реализую собственную своВнбоду в сознании ее ограниченности волей-интересом другого). Как всякая состязательная игра, торг предполагает достойного партнера и теряет смысл в его отсутствие. В отсутствие встречВнной активности, контринициативы торг легко вырождается в 4Взададьное, надувательство. В идеале же риск обмана и возможВнность искренности уравновешивают друг друга.

Невозможность непосредственно-личностного отношения к другому делает торг противоположностью "настоящего разВнговора». Впрочем, возможно, что и наоборот: версией "настоВнящего разговора», единственно возможной в условиях повыВншенно подвижной и разнородной социальной среды. В следующих главах нам предстоит убедиться в том, что освоВнение "торгового» дискурса литературной традицией США сопровождалось оригинальными художественными находкаВнми тАФ но также и обескураживающими недоумениями.

Часть I

ВлИГРА В ДОВЕРИЕ»

КАК ШКОЛА ЖИЗНИ,

АВТОБИОГРАФИЯ КАК УРОК

Это был человек, который создал себя сам. Такие умеют порассказать.

Марк Твен

Что может быть проще и в то же время насущнее для человека, чем рассказ о собственной жизни? Это косвенное выяснение отношений с собственным прошлым тАФ и удовольВнствие, и долг перед собой, и дар, и воззвание к другому. По форме являя собой монолог, автобиографическое повествоВнвание может быть представлено как свернутый диалог или разговор. Именно в этом свете мы попробуем перечесть три знаменитые тАФ по американским масштабам сверхзнамениВнтые! тАФ жизнеописания. Их авторы: Бенджамин Франклин (1706тАФ1790)тАФ один из отцов американской республики; Дэвид Крокетт (1786тАФ1835)тАФ легендарный охотник, солдат и сенатор; Финеас Тейлор Барнум (1810тАФ1891)тАФ прародиВнтель американского шоу-бизнеса. Их автобиографии, необыкВнновенно популярные в пору публикации (в первой половине прошлого века), и сегодня относятся к категории текстов, которые не обязательно читать, чтобы иметь о них представВнление, тАФ настолько плотно они вошли в ткань культуры СоВнединенных Штатов, как бы растворившись в ней.

Их непохожесть обнаружится дальше, в ходе разбора, а самое очевидное, что их объединяет, можно сформулировать уже сейчас. Все три героя-автора предстали в глазах своего и следующих поколений американцев как фигуры монументальВнные: люди, "сделавшие сами себя» (self made men), образцы успешной жизни, национальные символы. С писательством ни один из них не связывал жизненных устремлений, и в качестве авторов собственных жизнеописаний все трое приВнзнают свой непрофессионализм (конечно, различие между Франклином, начавшим писать в газеты еще подростком, и Крокеттом, который был не в ладах с письмом даже в зреВнлом возрасте, слишком очевидно). Существенно, однако, что прижизненного успеха все трое добились на "общей» ниве

практической, по преимуществу устной, коммуникации. ТриВнумфы Франклина в общественной деятельности, Крокетта тАФ в публичной политике, Барнума тАФ в коммерции и рекламе были обеспечены даром общения, проявившимся и оригиВннально, и эффектно, и масштабно. Однако позднейший стаВнтус всех трех знаменитостей в американской культуре был обеспечен именно и прежде всего необыкновенной популярВнностью их самоповествований. Она, впрочем, лишь подтверВндила устойчивую востребованность того модуса общения, который они счастливо "нашли» и опробовали в собственном опыте, а потом закрепили в книгах о себе. Создавая себя в качестве культурных героев, они заодно создавали и свою культуру как новый вид риторического сообщества или "ноВнвый тип разговора»75.

Мысль о том, что автобиография являет собой "привилеВнгированный способ самовыражения по-американски», что "от Революции и до наших дней Америка и автобиография осоВнбенным образом связаны»76, высказывалась не раз и превраВнтилась, по сути, в одно из общих мест американистики. С тем, что автобиография тАФ один из самых "массовых» и в то же время самых престижных жанров национальной словесности, едва ли кто возьмется спорить. Я-самообращенное-в-текст традиционно воспринимается как лучший памятник себе тАФ даже, пожалуй, нечто большее и лучшее, чем памятник. Ибо, став предметом чтения, история прожитой жизни имеет шанс повторно реализоваться в новых, будущих жизнях, иначе гоВнворя, может быть освоена как продуктивная модель. ПоэтоВнму путь любого человека наверх, как правило, увенчивался и увенчивается в Соединенных Штатах сочинением автобиоВнграфии.

Прямая аналогия между индивидуальным становлением-мужанием и становлением нации в культуре XIX в. тАФ не менее распространенное общее место. "Народ, как и отдельВнный человек, в своем развитии должен пережить пору юноВнсти, тАФ констатирует в 1851 г. эссеист Д.Х. Барло, тАФ ...в эту пору отдельный человек причастен юношеским устремлени-

75 Оценивая значение Франклина-автобиографа, американский исВнследователь Г. Каузер заключает: "он заложил основу нового типа разВнговора», тАФ эта метафора, впрочем, не получает серьезного развития. См.: Couser G.T. Altered Egos. Authority in American Autobiography. Oxford University Press, 1989. P. 245.

76 Sayre R.F. Autobiography and the Making of America // Autobiography. Essays Theoretical and Critical. J. Olney (ed.). Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1980. P. 147.

ям сообщества, к которому принадлежит»77. Воспитание амеВнриканского "характера»78, производство самосозидающего (self made, self making) индивида, разом и динамичного, и предскаВнзуемого, и свободного, и законопослушного, широко осознаВнвалось в XIX в. как общенациональная культурно-строительВнная задача. Только способность каждого к самоуправлению могла обеспечить успех демократического эксперимента и приблизить Америку к осуществлению желанного парадокса: стать, как мечталось Томасу Джефферсону, "империей своВнбоды, какой не бывало еще в мире со времен творения»79.

Выступая на разных жизненных поприщах, три героя, о которых пойдет далее речь, предлагали обществу новую, очеВнвидно успешную модель жизненного поведения вообще и общения в частности, новую форму взаимодействия субъекта с самим собой, с другими людьми, с миром. При всей разности авторских подходов в них обнаруживаются общие свойства, питаемые становящейся национальной традицией и ее, в свою очередь, питающие. Но прежде чем мы обратимся к жизнеВнописаниям, стоит оглянуться на те спонтанно возникавшие формы социального взаимодействия, те "первичные» (по БахВнтину), "низовые» жанры речи, которые наши автобиографы не просто подметили в современной им культуре, но опознали и воспроизвели в своих произведениях как продуктивные образцы.

1. Жанры торговой речи "Небылица»

С момента открытия Америка представлялась европейцам границей-гранью между миром, уже обжитым, и миром, еще неведомым. По мере освоения континента интригующее соВнстояние "граничности» уже сами американцы воспроизводиВнли для себя снова и снова: по эту сторону тАФ пространство одомашненное, по ту тАФ грозно-манящее и насмехающееся над попытками его освоить. Ситуация требовала не только мо-

77 Цит. по: Каттеп М. A Season of Youth. The American Revolution and the Historical Imagination. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1978. P. 190.

78 Следует учитывать, что в употреблении XIX в. слово "character» означало не совокупность свойств личности, а ее нормативную основу, социально-нравственную образцовость.

79 The Writings of Thomas Jefferson. 20 vols (Washington D.C.: The Thomas Jefferson Memorial Association, 1904). Vol. 11 тАФ 12. P. 277.

билизации физических сил, но и особого устройства вообраВнжения тАФ способности разом верить, принимать возможность невероятного, и сомневаться, обмеривать небывалое аршином здравого смысла. Специфическую тактику, направленную на частичную нейтрализацию шока новизны, воплощала в себе так называемая "небылица» (tall tale) тАФ едва ли не самый популярный и оригинальный жанр американского фольклоВнра. Юмор выступал в ней как средство обороны и орудие нападения, а хвастовство, велеречивое, но не самозабвенное, культивировалось как способ самоутверждения и состязательВнный вызов сопернику. "Из любви ли к языку, размахом отВнвечавшему громадности континента, или подсмеиваясь над непомерностью собственных надежд и ожиданий, американВнцы приняли залихватское преувеличение как национальный способ выражения, а самое небылицу как национальную форму юмористического повествования»80.

Слово "граница» (Влfrontier» тАФ "фронтир») в США долгое время использовалось взаимозаменимо со словом "Запад», а значение последнего зависело от ситуации и языковых приВнвычек говорящего. То быстрее, то медленнее, на протяжении полутора столетий воображаемая линия между Востоком и Западом двигалась от Атлантики в направлении Тихого океВнана. Так писалась история освоения "границы», которая сама истории не знала, ибо с каждым новым сдвигом время на ней начиналось заново. Странное место, лишенное временных и пространственных координат, этим привлекательное и этим же подозрительное, тАФ "граница» была ни на что не похожа и в то же время прославлялась (с некоторой, правда, опасВнкой) как апофеоз всего истинно американского. "Где челоВнвек еще так проникнется доверием к себе, как не на новой территории? Здесь он всецело себе предоставлен, здесь у него нет других друзей, кроме собственных талантов, здесь личВнная энергия приносит мгновенные и зримые плоды, здесь выше его лишь те, кто талантливее, и ни чин, ни род, ни богатство, ни прошлая репутация ничего НЕ ЗНАЧАТ, как не значат ничего и семейные связи, и отношения господства и услужения, тАФ здесь вчерашний незнакомец может стать всеобщим кумиром, здесь посредством одной удачной речи можно завоевать завидное положение, но на следующий день, потерпев неудачу, все потерять, здесь человек открыто состяВнзается со множеством других на общем поле. Здесь быть

80 Wonham H.B. Mark Twain and the Art of Tall Tale. Oxford; London: Oxford University Press, 1993. P. 21.

профессионалом все равно что участвовать в скачках за приз, который манит тебя наравне с твоими соперниками...»81

В сообществе, формирующемся на "границе» (временном, подвижном, как и она сама), равенство постулировалось как основа общения, но всегда сохранялась настороженность в отношении возможного неравенства, сюрприза, подвоха, а то и насилия со стороны незнакомцев. Отсюда привычная неВндоверчивость, воздержание от открытого проявления чувств, характерная маска невозмутимости, культивируемая юго-заВнпадным (Влпограничным») фольклором. За "непроницаемым» лицом (в американской идиоматике обозначаемым как "deadВнpan» или "poker face») прятался страх быть обманутым, окаВнзаться в зависимости у другого. Он парадоксально сочетался с острейшей нуждой в сочувствии, опоре, товарищеской взаВнимоподдержке, без которых выживание в трудных условиях было немыслимо. Страх и нужда в сочетании с самоуверенВнностью и оптимизмом как раз и составили психологическую подоплеку "tall tale» как процветавшего на "границе» разгоВнворного жанра.

Впрочем, разве только на "границе»?! В 1830тАФ1850-х гоВндах он необыкновенно широко и стремительно распростраВннился в американском обиходе82: в бытовой речи, на iене, на газетной странице, в устной политической риторике. В "небылице», и именно в ней, находила удовлетворение, конВнстатирует культуролог К. Рурк, потребность в общении, коВнторая "скопилась повсюду, во всех уголках страны, на заВнброшенных фермах, в изголодавшейся пустоте лесной глуши, на широких пространствах рек», как, впрочем, и "на густоВннаселенном востоке»83.

Читая текст "небылицы» на русском языке, легко увидеть в ней аналог фантастической богатырской сказки, однако это будет ошибкой. В отличие от сказки "небылица» не имеет этического стержня: ее мир не законосообразен, а безза-

81 Baldwin J.G. The Flush Times of Alabama and Mississippi. N.Y., 1957 (1853). P. 167.

82 Разумеется, этот комический жанр (Влохотничьи рассказы») не уникален для Америки, популярнейшим его образцом в европейской культуре были и остаются, к примеру, "Похождения барона МюнхгауВнзена» (J786) Э. Распе (кстати, эта книга была в свое время исключиВнтельно популярна в США: в течение первых 50 лет с момента опублиВнкования выдержала 24 переиздания).

83 Рурк К. Американский юмор. Исследование национального хаВнрактера. Краснодар: Кубанский государственный университет, 1994. С. 32-33.

конен, хаотичен, упорядоченность вносится в него только творческой волей рассказчика. Повествование, как правило, представляет и прославляет подвиги выживания, при этом жестокий реализм детали сочетается с эмоциональной отчужВнденностью (ситуации, связанные с насилием и страданием, выглядят как игровые, а в игре неуместно /сострадание жертве).

Игровое начало преобладает и в способе рассказывания "небылиц» тАФ в бесконечно разнообразных ситуациях нефорВнмального общения: в баре, на палубе парохода, в экипаже, у старательского или охотничьего костра, на лавке у деревенсВнкого магазина или почты и т.д. Бывало, что рассказывалась отдельная история, но чаще они выстраивались состязательВнной чередой, при этом рассказчики либо друг другу "поддаВнкивали», либо, наоборот, "подначивали», провоцировали друг друга. В промежутках воцарялось молчание, когда слушатеВнли будто дивились про себя необычайности услышанного, из этих пауз рождались истории еще более невероятные. "НеВнбылицы, тАФ констатирует К. Рурк, тАФ очень часто напоминаВнли борцов, iепившихся в схватке, или хвастунов, затеявших состязания в шумной риторике, прыжках, петушином крике и ржанье, которыми предварялись сражения в глуши леса, тАФ одна легенда бросала вызов другой»84.

Другой современный исследователь жанра определяет "небылицу» как "фантастический рассказ, который, опираясь на реализм детали, временно обретает вид достоверности»85. Как правило, история притворяется буквально-доподлинной, декларативно отрицает дистанцию между фактом и словом и в то же время предполагает таковую. Рассказ правдив, но невероятен, тАФ невероятен, но правдив, тАФ ему трудно повеВнрить, но его, как правило, невозможно или трудно проверить. Происходящее отсюда ощущение двойственности, неопредеВнленности считается определяющим для функционирования "небылицы» как жанра86.

84 Рурк К. Цит. соч. С. 47.

85 Yates N. W. Wiliam Porter and the "Spirit of the Times». Baton rouge: Louisiana State University Press, 1957. P. 153.

86 См. об этом главу "Выспренняя речь: полуправда или полуложь?» в кн.: Бурстин Д. Американцы: Национальный опыт. М.: Прогресс, 1993. С. 371-378.

Устоявшийся перевод словосочетания "tall tale» русским словом "небылица» нельзя, кстати, считать вполне адекватным. В русском жанВнровом обозначении важно, что речь идет о не-были, о чем-то, не имеВнющем бытия, не отсылающем к бытию; в американском (Влtall tale» тАФ

Имея ярко выраженный "местный колорит», "небылица» создавалась в расчете не столько на местный, стабильный, сколько на разные и розные контексты восприятия, на чем, собственно, и строился игровой эффект. Хитроумный "янки», не знающий себе равных в деревенской глуши, в большом городе оказывался неловким мужланом, зато и городской ловкач в условиях дикой "границы» тАФ всего лишь "зеленый»; то же можно сказать и о многоопытном европейце, который обнаруживал полнейшую беспомощность перед лицом амеВнриканских "чудес»! Универсальная мудрость-компетентность невозможна, учит "небылица». На вызов новизны, непредВнсказуемости, чужести ответ ищется всегда применительно к случаю, в этом случае как раз и уместна игровая, доверчиво-подозрительная, настороженно-открытая установка сознания. Как правило, небылица рассказывалась среди "местных», но в желательном, если не обязательном, присутствии "чуВнжака», что создавало заведомо двоякую перспективу восприяВнтия. Любой из "бывалых» мог без труда и достаточно точно определить дистанцию между вероятной фактической осноВнвой рассказа и "авторской» версией. Напротив, "зеленый» (greenhorn, tenderfoot), не "адея контекстом, о мере творчесВнкой деформации реальности мог только гадать. Его недоумеВнния усугублялись тем, что сам рассказчик и "бывалая» часть аудитории сохраняли непроницаемо серьезные лица, пребыВнвая как бы в заговоре против "чужака». Последний оказывался в сложном положении: он мог вообще не заметить преувеВнличения и наивно принять рассказ за чистую монету; мог начать опровергать сомнительные, с его точки зрения, факВнты; мог прийти в растерянность из-за неразличимости факВнтов и фикций. Во всех этих случаях он сам себя заведомо отлучал от сообщества "бывалых» и в этом смысле оставался в проигрыше. Одна из основных функций небылицы, в опВнределении К. Браун, тАФ развитие и укрепление групповой идентичности: "Небылица инициирует новых членов группы при условии, что они правильно играют в игру»87.

Итак, перед нами довольно "коварный» вид общения, который внешне представляется обменом опытом, инфорВнмацией "из первых рук», а по сути является состязанием в

букв, "длинная» или "высокая», в любом случае "вытянутая» история) важен момент количественного преувеличения, относительности, мерВнности.

87 Brown С. The Tall Tale in American Folklore and Literature. Knoxville: University of Tennessee Press, 1987. P. 35.

производстве образов, правдиво-фиктивных и фиктивно-правВндивых, т.е. в игровом трасформировании реальности88. ПолВнноценный участник игры тАФ тот, кто способен даже в отсутВнствие точного знания оценить-прикинуть меру преувеличения (творческого искажения) правды партнером и ответить на вызов собственным "перформансом». Вот выразительная хаВнрактеристика рассказчика небылицы тАФ одного из героев Дж.Г. Болдуина: "Болус был враль от природы, как бывают от природы беговые лошади или собаки сеттерской породы. То, что он делал по этой части, шло от бессилия перед зоВнвом инстинкта и от бескорыстной любви к искусству... Правда для него была слишком мелка, факт тАФ слишком сух и обыВнчен для его энтузиастического гения. Он прибегал к факту лишь для затравки, чтобы начать, а затем, подобно шелфил-довскому лезвию, обрабатывая материал драгоценный, но грубый, перекраивал его и шлифовал, наделяя собственной мерой ценности. Перегородки между тем, что он воображал, и тем, что помнил, он давным-давно пустил в распыл. Как перестал отличать и впечатления, которые производил сам, от тех, которые на него производило нечто, тАФ что бы он ни придумывал, для него все становилось фактом»89. ПодытожиВнвая, остается лишь повторить, что при сказывании "небылиВнцы» ценность рассказа определялась мастерством преобразоВнвания исходного "сырья». В этом мастерстве как раз и

88 Сходные речевые практики существуют, конечно, и в других кульВнтурах, в том числе русской, на что обращали внимание сами американцы. "Мы с некоторой печалью обнаруживаем в русских весьма знакомую нам склонность к гротескному мышлению, к хвастливым небылицам, к разВннообразным видам психологического, социального и политического шаВнманства», тАФ писал У. Д. Хоуэллс в 1872 г., рецензируя "Дым» ТургенеВнва (Howells W.D. Recent Literature // Atlantic. 1872. Vol. 30. P. 244). Констатируя наличие однотипной "склонности», "печалящее» в данном случае Хоуэллса, важно заметить и различие. На него косвенным обраВнзом указывает Ф.М. Достоевский, когда трактует русское "вранье»: "ДеВнликатная взаимность вранья есть почти первое условие русского общеВнства», где важно "умение давать врать другим и как можно более верить; тогда и вам дадут тоже с эффектом прилгнуть, если и сами вы соблазВннитесь; стало быть, взаимная выгода». В русском "вранье» Достоевский усматривает "естественное отправление нашего национального добродуВншия», подчеркивая момент кооперативности и самозабвенно-буквальВнного доверия: "У нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут, даже, так сказать, жертвуя собою слушателю» (ВлНечто о вранье» тАФ Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. СПб.: Наука, 1994. Т. 12. С. 139тАФ145).

89 Цит. по переводу: Рурк К. Указ. соч. С. 196.

состязались рассказчики "небылиц», публично от него отреВнкаясь на каждом шагу.

Повествователь тАФ в роли, которую ему предписывает жанр, тАФ одновременно свидетельствует и лжет (фантазирует), а слушатель (или читатель) одновременно верит рассказу и не верит. Важно и то, что оценивается рассказ одновременно в перспективе познавательной (как правда/неправда) и в персВнпективе эстетической (как более/менее искусное преобразоВнвание факта). "Правильный» модус восприятия "небылицы» предполагает именно не выбор одной из этих перспектив, а умение удерживать их в подвижном равновесии. Доверие и скепсис дозируются таким образом, что аудитория не впадаВнет ни в праведное возмущение по поводу вымысла-лжи, ни в наивное доверие "фактам»; она не покидает в то же время почвы практического опыта в самозабвении "чистой выдумВнки», тАФ самозабвение любого рода, похоже, исключается приВнродой этого жанра. "Небылица» еще нередко называлась "stretcher» (от "stretch» тАФ растягивать): она покрывала до преВндела растянутое срединное пространство между былью и фанВнтастикой, не отождествляясь вполне ни с тем, ни с другим.

Общение по поводу "небыличного» вымысла естественно поэтому сравнить с торгом тАФ нередко такое сравнение предВнлагалось и самими рассказчиками. К примеру, в скетче ДжейВнмса Холла "Письма с Запада» (1828) оно принимает вполне явный характер. Некто рассказывает о том, как героически вел себя, натолкнувшись в прерии на гнездо огромных змей. Подобно Самсону среди филистимлян он за несколько миВннут перебил их не менее сотни. "Не спорю, тАФ отвечает его приятель, тАФ но меня бы больше устроило, если бы ты сброВнсил штуку-другую». тАФ "Девяносто, точно говорю», тАФ уверяет рассказчик. "Скажи уж, пятьдесят». тАФ "Не могу, потому как семьдесят пять было точно, и больше ни змеи не сброшу, кто ни проси»90. Истина тАФ в данном случае точное количество змей, которых, надо полагать, сколько-то все же было, тАФ релятивизируется, становится предметом комического торга. Продавец, как и положено, завышает цену, а покупатель заниВнжает, пока оба не сходятся наконец на взаимно приемлемой позиции (ВлЛадно, пусть будет шестьдесят тАФ я готов условно поверить, что шестьдесят, рассказывай дальше»).

90 Letters from the West; Containing Sketches of Scenery, Manners, and Customs; and Anecdotes Connected with the First Settlements of the Western Sections of the United States (1828). A facsimile reproduction, with an introd. Gainesville, Fla.: Scholars\' Fascimiles and Reprints, 1967. P. 349.

Вл...В малонаселенной местности, где все люди друг другу незнакомцы, смешные истории в обществе были чем-то вроде клея тАФ совместно наслаждаясь рассказом, одинокие, только себе доверяющие люди, нащупывали основу и для иных виВндов согласия»91. Функция американской "небылицы»тАФ одна из ее важнейших функций как речевого жанра тАФ созидание человеческого сообщества, основанного не на общем опыте, а на принятом способе речевого, интерпретационного поВнведения.

Реклама

Реклама не была, конечно, "открыта» в Америке, но именВнно здесь получила как нигде стремительное и универсальное развитие. Как жанр речи сообщение о доступности товаров или услуг чуть младше Гутенбергова станка. Но между возВнникновением самой возможности рекламы и внедрением ее в социальный быт тАФ большая дистанция, которая в Новом Свете по ряду причин преодолевалась быстрее и легче, чем в Старом. Рассматривая функции и способы использования

печатного слова в ранней американской культуре, Р.Х. УильВняме выделяет две наиважнейшие, по-разному родственные именно рекламному словоупотреблению: убеждение (пропоВнведи, тексты, привлекающие новых поселенцев, так называВнемые promotional tracts) и информирование (опровержение ложных слухов, сообщение полезных знаний), зачастую на практике сливавшиеся воедино. Можно сказать, что сама Америка была одной из первых рекламных кампаний тАФ пуб-

*\"ликации, призванные информировать европейцев о жизни в заокеанских колониях и привлекать туда новых поселенцев, были многочисленны и по-своему очень эффективны.

Печатное рекламное слово рано становится частью америВнканского быта. Первое рекламное объявление было размещено в газете в 1704 г., и в дальнейшим это стало правилом (за счет продажи газетных площадей окупались издательские издержВнки). Реклама сообщала об открытии новой лавки, о продаже молодой негритянки, о том, кто варит на продажу мыло, а кто пиво, кто шьет, кто стирает, о прибытии кораблей с товаром, о театральных представлениях92. "В становящейся культуре

91 Lynn K.S. Mark Twain and Southwestern Humor. Boston: Little, Brown and Co., 1959. P. 34.

92 Франклин хорошо понимал природу и силу рекламы и испольВнзовал ее, например, для продажи изобретенной им в 1742 г. усовершен-

колониальной Америки реклама была, возможно^наипростей-щей формой массовой коммуникации», тАФ заключает совреВнменный исследователь. Как "прямое предложение, исходящее от индивида ко всем, расположенным слушать», реклама была тесно вплетена в ткань повседневной жизни, создавая для соВнседей возможность дружеского общения и обмена (chat and barter) и распространяя тем самым соседскую общину все шире вовне93. Можно сказать, что как ко^тжетивдьщ.с^йь&КХ.амери-канцы тАФ дети коммерческой печатной культуры, следовательВнно, в каком-то смысле тАФ^гщуэекламы^ ^

Как новый вид дискурсивной практики и особый жанр письменной речи реклама стала опознаваться не сразу и долВнгое время воспринималась неоднозначно. В корреспонденции, опубликованной в британском "Monthly Magazine» за 1804 г., некий "британский джентльмен, недавно воротившийся из Америки» ссылается на факт, его поразивший: "Американская газета на треть заполнена неуклюжей рекламой, язык и выраВнжения которой по большей части лишены всякого смысла в глазах английского читателя»94. Здесь говорится фактически о становлении нового, непривычного типа речи и соответствуВнющего ей типа коммуникативной условности, потом стремиВнтельно распространившихся в социальном обиходе.

Редкий литератор сравнится с рекламным агентом в инВнтимном знании человеческой души и потенциальной проникВнновенности "ияния! тАФ об этом писал уже в конце XIX в. Дж.Ст. Ли, один из самых успешных практиков рекламы в Америке, обобщая свой опыт в бестселлере "Толпы» (1914). Там он, в частности, утверждал: "Судьбы мира сегодня наВнходятся в руках людей, которые заглядывают глубоко в души своих ближних и толкуют их желания, набрасывают их порВнтреты яркими, сочными словесными мазками и таким обраВнзом открывают людей им самим и миру... Человек, который одной фразой может возвести небоскреб и одним эпитетом запустить фабричное призводство, тАФ это человек будущего... Заставить людей поверить в еще невидимое... посредством всего лишь маленьких черных закорючек на гладкой бумаге, которые потом будут воспроизводиться бесконечно, пока не

ствованной^дедкиДон сам написал текст, описывающий достоинства печки и отвечающий на возможные возражения оппонентов).

93 Williams J.H. The Significance of the Printed Word in Early America. Colonists\' Thoughts on the Role of the Press. Westport, Conn: Greenwood

Press, 1999. P. 220.

94 Dillard J.L, Toward a Social History of American English. N.Y., 1985.

P. 175.

покроют собою всю землю, тАФ человеку, который на такое способен, воистину нет цены»95. В финале этого патетичесВнкого пассажа возникает картина, которая вне общего оптиВнмистического контекста рассуждений Ли выглядела бы апоВнкалиптической: человечество замерло перед огромным экраном, как бы натянутым на краю света: на Ькран этот, "как в темном кинозале, мы проецируем наши безмерные желаВнния, наши пламенные надежды, страсти и тайные устремлеВнния нашей воли»96. Благодаря этому заурядное становится (или начинает казаться) интересным, тайное тАФ явным, жеВнлаемое тАФ осуществимым.

Чем же определяется специфика рекламы?. Тем, в част-! ности, что она предполагает общение в "исполненном нео-} пределенности эстетическом пространстве»97. Успех маневров в нем определяется способностью автора сообщения осущеВнствлять "асть через доставляемое рекламой удовольствие и готовностью адресата принять эту "асть временно и доброВнвольно. С одной стороны, читая рекламный текст, я пониВнмаю, что этот текст заинтересован продать мне нечто (некий товар). С другой стороны, он обслуживает мою потребность в умозрительном самосозидании: я уподобляюсь тому, что в рекламе выступает как означающее товара, воспринимая чеВнловека или людей с рекламы как мое собственное преобраВнженное отражение.

Смысл рекламы слоист: она апеллирует к общей системе верований и к потребности индивидуальной самореализации в ее рамках. Текст предполагает "использование» индивида как средства распространения товара, но и используется инВндивидом как средство самоутверждения (воображаемого). Предлагаемый рекламой модус общения интимен, но и даВнлек от задушевности; его не назовешь однозначно ни правВндивым, ни лживым. Существенно то, что со стороны потреВнбителя он предполагает встречную, как бы состязательную активность98. Рекламный текст, по словам Б.Х. Смит, "стреВнмится внушить доверие любыми средствами, не впадая, одВннако, в прямой обман», в то время как его адресат "стре-

95 Bush G.S. Lords of Attention. Gerald Stanley Lee. The Crowd Metaphor in Industrializing America. Amherst: The University of Massachusetts Press, 1991. P. 124тАФ125.

96 Ibid. P. 118.

97 Wicke J. Advertising Fictions: Literature, Advertisement, and Social Reading. N.Y.; Guildford: Columbia University Press, 1988. P. 63.

98 См. об этом подробнее: Williamson J. Decoding Advertisements. Ideology and Meaning in Advertizing. London, 1978.

мится срхрднжпь недоверие любыми средствами, не утрачиВнвая, однако, восприимчивости к потенциально ценной инВнформации»99. Сообщение, как правило, строится с учетом этой двойственности, что нетрудно продемонстрировать на примере хотя бы следующего объявления, опубликованного тАЮй, тАЮсентябре 1847 г. в "New York Daily Tribune». Публика оповещается о появлении на рынке "самого необыкновенВнного лекарства в мире»: "Сарсапарилла доктора -нсенда излечила за последние два года 3000 случаев хронического ревматизма. 2000 случаев диспепсии, 8000 случаев чахотки, 7000 случаев разных женских заболеваний» и тысячи, тысяВнчи других, от болезней крови до прыщей на лице100. ПреВнтендующее на убедительность преувеличение здесь явно расВнсчитано на то, чтобы "купить» простака, но также и на то, чтобы, за счет иронической ухмылки в адрес простака, приВнвлечь скорее благосклонное, чем возмущенное, внимание опытного, изощренного покупателя.

Исключительно популярным средством рекламы в АмеВнрике середины прошлого века стал г^ыгрыш. 01ЩЦй: Его особенно охотно практиковали газеты как способ ангажироВнвать и удержать внимание аудитории, заодно повысив собВнственный тираж. При этом граница между информацией (или псевдоинформацией), развлечением и расчетливо-манипуля-тивным маневром тАФ всегда-то проблематичная тАФ истончалась до предела. Примеров масштабных и успешных розыгрышей культурная история США сохранила немало: инициативность, хватка, спекулятивный азарт одних "удачно» дополнялись легковерием и невежеством других (большинства)101. К приВнмеру, два нью-йоркских бизнесмена оповещали через газеты, что, содействуя городскому благоустройству, намереныиотпи-лить "нижнюю».....(Влделовую») часть Манхэттена и, отбуксироВнвав ее на некоторое расстояние, затем притянуть к острову с противоположной стороны. Идея возникла якобы в связи с серьезной озабоченностью отцов города тем, что под весом

99 Smith В.Н. On the Margins of Discourse. The Relation of Literature to Language. Chicago; London: Chicago University Press. 1978. P. 57.

100 Flibbert J. Melville and the Art of Burlesque. Amsterdam: Rodopi N.V.,

1974. P. 43.

101 См. обширный обзор социально действенных розыгрышей и обманов в кн.: UacDougall CD. Hoaxes. N.Y.: The Macmillan Co., 1941. В книге Brackman J. The Put-On: Modern Fooling and Modern Mistrust (Chicago, 1971) предпринята попытка осмыслить вщыгрыш (ВлнепрониВнцаемую» шутку) широко тАФ как зеркало сложного, насквозь релятивистВнского мира современности.

большого числа вновь построенных зданий "нижняя» часть острова начинает проседать. Газеты рассказывали об изготовВнлении специальных пил длиной до тридцати футов, с высоВнтой зубца до трех футов, а также огромного числа двухсот-пятидесятифутовых весел. Множество людей, желающих подработать в качестве пильщиков и гребцов, явилось в наВнзначенный день и час. Но инициаторы авантюры не явились (естественно) на встречу с ними.

В 1835 г. нью-йоркская "Sun» в материалах, перепечатанВнных якобы из эдинбургского "Scientific Journal», сообщала о том, что знаменитый британский астроном сэр Джон Гершель, испытывая на мысе Доброй Надежды новейший сверхмощВнный телескоп, смог разглядеть на Луне деревья, птиц, похоВнжих на пеликанов, а также крылатых людей, тАФ они описыВнвались в газетном материале со слов ученого и в дотошных подробностях: "Мы насчитали три группы этих существ, соВнответственно из двенадцати, девяти и пятнадцати особей, передвигавшихся на задних конечностях по перелеску... Из первой группы половина вскоре скрылась из нашего поля зрения, но остальных мы продолжали наблюдать с необыкВнновенной ясностью. Их рост составлял в среднем четыре фута, тела, за исключением лиц, были покрыты короткой и гладВнкой, медного оттенка шерстью, а крылья, состоявшие из тонких кожных мембран, сложенные у каждого за спиной, свисали от плеч до икр»102. Тысячи читателей поверили убеВндительно "упакованной» сенсации, жизнь на Луне стала предВнметом наукообразных дебатов, в газету посыпались письма из научных изданий, пришло даже одно из Йельского универВнситета тАФ корреспонденты просили помочь им связаться с сэром Джоном Гершелем для получения дополнительной информации из первых рук. В конце концов сотрудник газеВнты "Sun» Ричард Адаме Локк вынужден был признать себя сочинителем нашумевшей "информации». Биографы Эдгара Аллана По полагают, что именно в этот момент он бросил работу над задуманной было второй частью "НеобыкновенВнного приключения некоего Ганса Пфааля»: решил, что заочВнное состязание с Локком по части убедительности лунных ландшафтов ему не выиграть.

Зато 9 лет спустя та же газета опубликовала сообщение из штата Южная Каролина, где произвел посадку воздушный шар "Виктория», на котором некто Мокк Мейсон впервые в мире всего лишь за 75 часов пересек Атлантику. В статье с

Цит. по: Wonham H.B. Op. cit. P. 32.

деловитой конкретностью описывались размеры, вес и устройВнство летательного аппарата: "Винт модели состоит из оси, сдеВнланной из полой латунной трубки длиною в восемнадцать дюймов, в которую под углом в пятнадцать градусов пропуВнщено несколько двухфутовых спиц из стальной проволоки...» и т.д. Описывались также подробности полета, приводились, в частности, подлинные цитаты из дневника м-ра Мейсона, где тот запечатлел ошеломившее его, еще ни одним человеВнком в мире не виденное зрелище тАФ морской пейзаж с подоВнблачной высоты: "Огромный светящийся океан извивается и бьется, не издавая жалоб. Гигантские валы похожи на множеВнство огромных немых демонов, мечущихся в бессильной яроВнсти. В такую ночь, какова для меня нынешняя, человек жиВнвет тАФ она равна целому столетию повседневности тАФ нет, я не променял бы этого восторга даже на столетие будничного суВнществования». Это, по общему впечатлению, покоряюще неВнпосредственное документальное повествование принадлежало перу По (ВлИстория с воздушным шаром»), который путешеВнствовал в Европу только раз в жизни, да и то не по воздуху. Лавры Локка не давали покоя не только Э.А. По. РозыгВнрыш процветал на страницах популярных изданий103, что само по себе свидетельствовало о расположении к нему широкой публики. Чем объяснялось это расположение? тАФ вопрос, коВнторый нас не может не занимать. Розыгрыш тАФ близкая родВння небылице (в одном из возможных определений тАФ "небыВнлица... претворенная в действие»104). Правда, в отличие от небылицы газетный розыгрыш не предполагал круга "своих», с ходу сознающих вымышленность рассказа, его адресат тАФ все читающие, т.е. равно "чужаки» и, стало быть, потенциальные жертвы. Стилизация (наукообразность) изложения в иных случаях бывала столь искусной, что вводила в заблуждение не только рядовых читателей газет, но и не склонных к до-

103 Журнал "The Massachusetts Ploughman» опубликовал статью об обнаруженном учеными новом виде аркт,идас,ких морских птиц: питаВнются электрическими рыбами, а испражняются раз в год, в связи с чем гуано представляет продукт исключительно ценный; увы, это драгоценВнное вещество, сетовал журналист, невозможно использовать в хозяйстве, поскольку его испарения "смертельны для обонятельного нерва челоВнвека». "The American Railway Journal» познакомил читателей с детально разработанным планом строительства железнодорожной линии из месВнтечка Бельцентр в штате Огайо к Северному полюсу. Эти и другие приВнмеры приводятся в подробностях в работе X. Блэра: Blair H. Native American Humor. San Francisco: Chandler Pub. Co., 1960.

\"M Blair H. Op. cit. P. 196.

верчивости ученых. Но от обмана розыгрыш отличался вреВнменно-условным характером, обязательным наличием этапа саморазоблачения. Когда нечто, воспринимавшееся поначаВнлу как факт, оборачивалось фикцией тАФ и, соответственно, "натуральность» могла быть переоценена как искусно сфабВнрикованная "обманка», тАФ фокус внимания Перемещался с "что» (содержания сообщения) на "как» (способ производства эффекта), а в итоге на "кто»: "Автора на iену!» Удовольствие, получаемое от занимательной информации (подлинность которой даже изначально вызывала сомнения: правда? не может быть! неужели правда?!), и новое удовольствие, полуВнчаемое затем от разоблачения иллюзии, создавали вокруг сообщения эстетическую ауру, повышая его привлекательВнность как товара. Разумеется тАФ к выгоде и вящей славе проВнизводителя.

Между теми, кто хотел и умел сфабриковать саморекламВнное "чудо», и теми, кто готов был в него поверить, отношеВнния складывались в порядке стихийного торга. Цена запраВншивалась в условных единицах доверия, которые, впрочем, с легкостью переводились в денежные единицы, тАФ ее (цену) можно было повысить или понизить, вздуть или сбить. НеВнтрудно предположить, что^мШШ. на розыгрыш во многом объяснялась тем, что для широкой американской аудитории он служил тАЮигровой инициацией- в мир рынка (спекуляции, риска, расчета, конкурентной борьбы, гибкого согласования частных интересов), политической демократии105 и одновреВнменно, как это ни странно, искусства106. А кроме того тАФ в "воВнображаемое сообщество» творящей себя нации.

ВлИгра в доверие»

В восприятии европейцев американец традиционно ассоВнциируется с обобщенным типом "янки». Но в глазах самих

105 "участие в розыгрыше и разоблачении его воспринималось как \"право гражданина республики\", исполнение им гражданского долга

тАЮвынесения суждшия, тАФ \"возможность для каждого получить демокраВнтическое удовольствие от осуществленного выбора и демократическое удовлетворение от участия в общественной жизни\"» {Tucher A. Froth and Scum: Truth, Beauty, Goodness and the Ax Murder in America\'s First Mass Medium. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. P. 76).

106 Эстетически малоопытный зритель или читатель тАФ это справедВнливо отнюдь не только для Америки позапрошлого века тАФ склонен

американцев и в популярном искусстве США, начиная с конца XVIII в., эта фигура имеет четко определенную приВнписку. Янки тАФ уроженец Новой Англии, человек торговый, энергичный, хваткий, гибкий, немногословный, но острый на язык. Его стихия тАФ изменчивость, динамичная игра на различии цен и интересов. "Про коннектикутского янки расВнсказывали, что, когда бы и где бы его ни застали, на вопрос \"как жизнь?\" тАФ он отвечал: \"подвигается\", что означало \"хорошо\", поскольку хорошо ему только в движении». Янки никому не доверяет, поскольку сам готов при случае надуть любого, но ни мошенником, ни преступником его назвать нельзя. Его принцип: никогда не быть правдивым буквально и никогда не лгать откровенно. Стойкая репутация ловчилы (ВлБерегись, покупатель» тАФ у янки чуть не на лбу написано) сама по себе обязывала партнера держаться настороже, что превращало торг в нечто вроде рыцарского поединка, честВнного состязания в хитроумии. Коварно-изобретательного янки склонны были опасаться простоватые деревенские жители и презирать аристократы-южане (бывшие у него по большей части в долгу); о нем судили свысока экскурсанты из Старого Света, обыкновенно осуждая за бездушие, изВнлишнюю суетливость и неспособность наслаждаться "кульВнтурным досугом». Впрочем, по части розыгрышей (ВлпракВнтических шуток» тАФ practical jokes), а также в разговорном жанре янки не знал себе равных. "На вопрос он обычно отвечал встречным вопросом», тАФ замечает К. Рурк, что можВнно было считать проявлением либо хитрости, либо общительВнности: "ведь прямые ответы в большинстве случаев вели беВнседу к концу; вопросы же или уход от ответа продлевали разговор и могли подсказать тему для новых»107. Генри Торо в той же (ему, как уроженцу штата Массачусетс, слишком знакомой!) манере усматривал еще и проявление специфиВнческой познавательной стратегии: "Мы, янки, не так уж не правы, когда в ответ на один вопрос задаем другой. \"Да\" и \"нет\" тАФ ложь. Цель верного ответа не установить нечто, но скорее сдвинуть все с места. Все ответы тАФ в будущем, и кажВндый день отвечает следующему. Неужели мы думаем, что можно знать их заранее?»108 В целом, в качестве комической

оценивать произведение искусства в категориях "жизненнотАФнежизненВнно», "правдивотАФнеправдиво», "верютАФне верю».

107 Рурк К. Цит. соч. С. 15-16. . 1((8 Торо Генри. Высшие законы. М: Республика, 2001. С. 319.

саморепрезентации янки был высоко ценим и, можно скаВнзать, любим американцами, а потому активно кочевал из фольклорного анекдота на iену, со iены в литературу тАФ и в обратном направлении.

В качестве изощренно-городской версии этого популярВнного типа предметом широкого интереса к середине XIX стоВнлетия стал так называемый "confidence man» тАФ человек, внуВншающий доверие, или, лучше сказать, торгующий доверием. Во многих нью-йоркских газетах летом 1849 г. была перепеВнчатана информация об аресте мошенника, назвавшегося УильВнямом Томсоном, который годом раньше прямо на улице выВнманил стодолларовые часы у некоего Томаса Макдональда. Сделал он это, прямо сказать, нехитрым способом: в ходе спонтанно завязавшейся беседы вдруг спросил: "Вы мне не доверите ваши часы до завтра?» тАФ получил часы у растерявВншегося собеседника и с ними был таков. Внимание газет превратило безвестного жулика, к которому и была впервые применена этикетка "confidence man», в фигуру многозначиВнтельную и чуть ли не символическую: действительно, аналоВнгии из мира финансов, бизнеса, политики, где сходные опеВнрации осуществлялись в большем масштабе, напрашивались сами собой. Тему у репортеров перехватили фельетонисты, она обыгрывалась в популярных театральных фарсах, обрасВнтала живописными версиями. Спустя шесть лет тот же жуВнлик под другим именем объявился в городе Олбани, и о его игре "на доверии» опять со вкусом и в подробностях писали газеты109. Любопытно, что по крайней мере один из газетных комментариев предлагал при этом трактовать доверчивость одураченных как характеристику скорее позитивную, чем достойную осуждения: значит, не слишком еще ожесточилась американская нация, не слишком прониклась духом без-

109 "Он зашел в ювелирный магазин на Бродвее и приветствовал "адельца: \"Как поживаете, мистер Майерс?\" Не получив ответа, спроВнсил: \"Разве вы меня не узнаете?\" тАФ на что мистер М. ответил отрицаВнтельно. \"Меня зовут Сэмьюэл Уиллис. Вы просто забыли, мы ведь с вами встречались три не то четыре раза\". Потом он сказал, что у него есть к мистеру Майерсу частное дело и им бы надо поговорить с глазу на глаз. Они отошли к концу прилавка, и Уиллис сказал Майерсу: \"Вы, я поВнлагаю, масон\". Майерс подтвердил это, и тогда Уиллис попросил его одолжить шиллинг нуждающемуся собрату. Каким-то хитрым образом он выманил в итоге у Майерса шесть или семь долларов» (текст заметВнки "Мошенник-оригинал в городе: краткая повесть об обманутом доВнверии» цит. по: Quirk T. Melville\'s Confidence Man. From Knave to Knight. Columbia; London: University of Missouri Press, 1982. P. 22тАФ23).

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

57

душного, безличного расчета и взаимной подозрительности, если даже ушлых ньюйоркцев относительно легко надуть, взывая к их доверию110. Человек, который неизменно, "на всякий случай» глух к братскому зову ближнего, предполагал автор газетного материала, скорее всего, сам закоренелый злодей с душой-айсбергом.

Вполне заурядный социальный факт, будучи "раскручен» прессой, на глазах разрастался в миф. Фигура шарлатана, надувалы, спекулянта доверием в американском обществе середины XIX века стала фокусом всеобщего настороженноВнго внимания и опасливого любопытства. Интерес вызывал не только сам шарлатан, но и его собеседник-жертва тАФ человек, поддающийся "магнетическому» воздействию, добровольно и чуть ли не с готовностью "покупающийся» на небескорыстВнные предложения. Как вести себя в подобных ситуациях? Как не оказаться в нелепой роли одураченного? Против жуликов-трикстеров как реальной общественной опасности неопытную молодежь предостерегали бесчисленные воспитательные руВнководства. Суть предостережений и характер рецептов были стереотипны: помни, что располагающий вид и искренняя манера не всегда надежны, доверяй только себе, не иди на поводу у другого. Но в том-то и дело, пишет по этому повоВнду историк культуры США К. Хальтунен, что молодой амеВнриканец, которому по большей части и были адресованы эти полезные советы, сам пребывал в неопределенном, неуверенВнном, неуютно-промежуточном состоянии: внешние ориентиры в его глазах выглядели обманчиво, интериоризированная соВнциальная норма (внутреннее убеждение) в быстро меняющихВнся обстоятельствах едва ли могла служить надежной опорой. Надувала тАФ этот человеческий тип, максимально адаптироВнванный к жизни в подвижном, пестром, динамичном рыночВнном социуме, выступал поэтому, с одной стороны, как опасВнный антагонист, а с другой тАФ как естественный образец, "с кого» следовало делать жизнь, у кого учиться играть и выигВнрывать. Поэтому на страницах воспитательных руководств предостережения против коварных уличных лицедеев странВнно соседствовали с рекомендациями касательно того, как производить на окружающих наилучшее впечатление, как целенаправленно строить безупречную репутацию и т.д. НаВнстойчиво предъявляемые требования искренности и предпиВнсание соблюдать напоказ условленные социальные формы

110 См. об этом: Quirk T. Melville\'s Confidence Man. From Knave to Knight. P. 21.

вопиющим образом противоречили друг другу, но этого, каВнжется, никто не замечал. В итоге, показывает К. Хальтунен, нормы поведения, маркированные как "искренние», стремиВнтельно входили в моду и так же стремительно из нее выхоВндили, осознавались и отбрасывались как маски.

Идеал личностной аутентичности, внутренне цельного "характера» в Америке XIX в. был высокопрестижен, но, увы, плохо сочетался с реальной социальной практикой. Как баВнзовое для системы коммуникаций осознавалось торгово-иг-ровое отношение, а оно предполагало с/вободу от "буквализВнма», динамическое равновесие между доверием и недоверием к другому, а отчасти и к самому себе, широкое внедрение в обиход иллюзионистского и дезиллюзионистского дискурсов.

Чтобы оценить по достоинству противоречивую природу и потенциал интересующего нас модуса общения, стоит верВннуться во времени назад, к поре его первых проб. Мы расВнсмотрим в связи с этим один из ранних тАФ весьма причудлиВнвых тАФ газетных опусов Бенджамина Франклина.

Шутки молодого Франклина

В мае 1765 г. Бенджамин Франклин, пока еще британсВнкий подданный, вступает в забавно-поучительную переписВнку с лондонской газетой "Public Advertiser»111. В письме от 15 мая некто "Зритель» (как полагают биографы, сам ФранВнклин) жалуется на "чрезмерные вольности», которые позвоВнляют себе газетчики, распуская фантастические слухи о неоВнбыкновенном изобилии, которым Провидение и природа осчастливили-де заокеанские колонии. В номере от 22 мая, подписавшись уже как "Путешественник», Франклин отвечает "Зрителю» примерно так: лживые измышления в газетах, конечно же, заслуживают порицания, однако и в частичное их оправдание есть что сказать. Подлинность фактов не стоВнит считать абсолютной ценностью: слишком часто они устуВнпают вымыслу в увлекательности, а этот дефект не так безоВнбиден, как кажется на первый взгляд. "Предположим, сэр, что всевозможные \"Нам сообщают...\", которыми потчуют нас газеты, суть сплошь фантазии, тАФ но в качестве таковых разВнве они не доставляют развлечение нам, читателям?.. Британ-

111 Далее цитируется по изданию: Crane V.W. Benjamin Franklin\'s Letters to the Press, 1758тАФ1775. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1950. P. 30-35.

Часть l. "Игра в доверие» как школа жизни...

59

цы, сэр, в отсутствие поводов к разговору, естественно склонны впадать в молчание, а когда молчат, то слишком легко погружаются в хандру». Отсюда вывод: некоторая доля вымысла, пусть даже легкомысленного, полезна как профиВнлактическое средство от распространенного на Британских островах культурного недуга.

Далее Путешественник уже от своего имени предлагает читателю заведомо достоверную, проверенную информацию о жизни в колониях, сообщая, в частности, что американВнские овцы по причине их необыкновенной густошерстности обычно возят за собой специальные тележки, чтобы хвосты их не волочились по земле. Читателю это кажется невероятВнным? Однако это факт, столь же бесспорный, как и другое сообщение из Квебека, опубликованное, кстати, в газетах за прошлую неделю: канадцы на Верхних озерах готовятся к летнему лову трески и китов. Китов? Трески? тАФ удивятся иные. "Да будет им ведомо, сэр, что треска и прочая морВнская рыба в случае опасности готова искать спасения даже в пресной воде, что киты, увлеченные охотой, устремляютВнся за ней повсюду и прыжок кита, преследующего треску, снизу вверх через Ниагарский водопад, по единодушному мнению очевидцев, являет собой одно из самых удивительВнных зрелищ на свете. Право, сэр, свет ныне стал уж слишВнком недоверчив!»

Как интерпретировать этот текст и, главное, какое отноВншение к себе он предполагает? Как будто бы юмор, но без намека на улыбку: понимай как хочешь. Спрятавшись за псевдонимом, будущий отец американской нации выступает здесь как один из ранних мастеров "небылицы», а заодно и трикстер-надувала, и рекламодатель, представляющий интеВнресы Нового Света в Старом. Предлагаемая им (со ссылкой на газету) "информация», начав движение от бесспорного и достойного доверия факта (морская рыба действительно заВнплывает иногда в пресные воды), завершает его в сфере полВннейшего абсурда. Рассуждение, заключающее процитированВнный выше пассаж, с виду глубокомысленно, а внутренне исполнено иронии, тАФ оно столь же игриво, сколь и филосоВнфично. Вот как формулируется основная мысль: "Свет подоВнбен маятнику, колеблющемуся от одной крайности к другой. Прежде верили любому сообщению только потому, что оно напечатано в газете. Теперь не верят ничему и ровно по той же причине. Мудрые люди дивятся распространившейся в наши дни чрезмерной подозрительности! Прежде чем будить в людях сомнение в отношении газетных новостей или

60

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

61

прогнозов, публикуемых в альманахах, следовало бы дважды подумать: а не усомнятся ли в результате иные также и в достоверных свидетельствах о существовании привидений и ведьм, а то и в самой непогрешимости англиканской веры?»

Отделить позу автора высказывания от его подлинной позиции в данном случае так же трудно, как однозначно определить характер последней. Соответственно, неопределенВнностью отличается (должна отличаться) и позиция адресата. Тотальная доверчивость, отдающая человека во "асть иной раз нелепейших предрассудков, явно, не вызывает у ФранкВнлина сочувствия. Но и тотальная недоверчивость не выгляВндит привлекательной, поскольку ассоциируется с мрачно-мизантропической позой, отсутствием живого любопытства к миру. Между этими "крайностями» лежит широкий спектр возможных промежуточных позиций, из которых человек волен выбирать подходящую для себя применительно к конВнкретному случаю. При этом польза от обладания правдивой информацией и удовольствие, даримое вымыслом, предстаВнют как равноценные.

Можно сказать, что на рынке коммуникаций сообщение (товар) подлежит оценке в одной из этих двух свободно конВнвертируемых валют (польза и удовольствие), тАФ в выигрыше имеет шанс остаться тот и только тот, кто, "адея навыком оперативного пересчета, умеет менять перспективы, не путая их. Таким образом он участвует на равных в торговой игре, предлагаемой инициатором речи. Можно сказать, что принВнцип этот характеризует все описанные выше виды речевого взаимодействия тАФ и жанр "небылицы», и контекст рекламного розыгрыша, и акт "надувательства». Теперь попробуем приВнсмотреться к тому, как этот принцип воплощается в америВнканской автобиографии тАФ жанре, в котором становящаяся национальная культура обретала лицо и голос.

2. Бенджамин Франклин. Абтодидакт демократии

Действовать значит лицедействоВнвать; все деятели лицедеи.

Г. Мелвилл

За собственное жизнеописание Франклин сел, когда ему было под семьдесят, и занимался им, с перерывами, около двадцати лет. За это время рукопись терялась, находилась, ее автор путешествовал в Англию, во Францию и назад через

океан, превращаясь "по пути» из подданного британской короны в гражданина американской республики. НеудивиВнтельно, что сохранившиеся фрагменты разнятся и стилистиВнчески, и интонационно. У воспоминаний изначально не было ни цельного замысла, ни названия (словом "автобиография» они были названы уже после смерти автора): собственное становление во времени описывал человек, который даже в преклонном возрасте продолжал меняться. Так и не заВнконченная к концу жизни, рукопись превратилась в книгу, пройдя через множество рук и воплотившись в ряд равноправВнных тАФ поскольку неавторизованных тАФ разноязычных верВнсий112. Но это нисколько не мешает именно Франклиновой автобиографии выступать одним из заглавных "текстов-предВнставителей» американской национальной традиции.

Credo: самосозидание

Своим плебейским происхождением Франклин гордилВнся тАФ может быть, научился гордиться под конец жизни113. В имени, которое носила "безвестная семья»114, легко опо-

.

112 О существовании рукописи знали многие из близких ФранклиВнну современников: еще в 1789 г. он просил внука сделать список с текВнста, чтобы послать друзьям в Европу. На основе одного из списков в 1791 г. была осуществлена первая французская публикация, широко разошедшаяся в переложениях, переводах, отрывках и сокращенных версиях (следует учесть, что защита авторских прав в то время распроВнстранялась только на перепечатку точных копий текста). Первое отноВнсительно полное американское издание "Воспоминаний о жизни БендВнжамина Франклина» появилось только в 1818 г. Аутентичным и этот текст нельзя было назвать, не только по причине произвольных сокраВнщений, но еще и потому, что издатель и редактор рукописи Темпл ФранВнклин счел необходимым "обработать» стиль деда, последовательно замеВннив разговорные выражения и "американизмы» оборотами формальной, "приличной» английской речи. Только в 1868 г. "Автобиография» ФранВнклина впервые увидела свет в том (почти) виде, в каком была написана и в каком в основном воспроизводится с тех пор.

113 Франклин писал дочери, что родовая честь, передаваемая по наВнследству, может идти лишь во вред индивиду, внушая беспочвенную горВндыню и отвращая от полезных занятий. Передача титула так же абсурдВнна, как передача звания профессора математики: резоннее воздавать честь родителям прославившихся сыновей, чем сыновьям славных родителей.

114 Брэдфорд У. История поселения в Плимуте. Франклин БенджаВнмин. Автобиография. Памфлеты. Кревкер Сент-Джон де. Письма америВнканского фермера. М.: Худож. лит., 1987. С. 330 (далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте).

62

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

знавалось нарицательное существительное, обозначавшее приВннадлежность к сословию свободных земледельцев. Впрочем, существование нескольких поколений Франклинов в деревВнне Эктон в Нортгемптоншире не осталось бесследным: о мноВнгих представителях семьи сохранились письменные свидетельВнства в виде записей в церковной книге, а также текстов (проповедей, политических трактатов), ими лично написанВнных или переписанных. Об этом автобиограф сообщает чиВнтателю на первых же страницах своего повествования с неВнскрываемой гордостью, хотя в целом мало озабочен узами памяти и еще менее сентиментален.

В повествование, таким образом, входит одна из сквозВнных тем: текст как необходимый, законный, почетный след человеческой жизни. Оформление собственной жизни в текст тАФ высшая ступень овладения ею. "адение собой тАФ идеал, к которому Франклин упорно стремился сам и направВнлял других, в его глазах это синоним разумной и ответственВнной свободы.

Весьма подробно автобиограф описывает, как в юности добивался права распоряжаться собственной жизнью, котоВнрую до поры полновластно определял за него отец, тАФ направВнляя и осаживая, разрешая и запрещая: "Отец... взял меня из школы и отдал обучаться... взял меня домой и поставил поВнмощником... отец остановился на ремесле ножовщика, и... меня поместили к нему... но отцу не понравилось... и меня забрали домой» (с. 332, 335) и т.д. Усилие выйти из зависиВнмости к "самостоянию» служит основанием для подспудно проводимой параллели между индивидуальной историей БенВнджамина Франклина и позднейшей коллективной историей Соединенных Американских Штатов. Как и Декларация незаВнвисимости, автобиография рассказывает историю освобождеВнния из-под "гнета» внешнего авторитета (отцатАФкоролятАФметВнрополии). Как и Конституция, она знаменует самоучреждение через посредство текста нового субъекта, чья личность восВнпринимается как собственность115 и, более того, как длящийся акт творчества тАФ "самоделания».

Отношения отца и сына как инстанции "астной и подВнчиненной, авторитетно диктующей и послушно исполняющей

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

63

115 По Локку, чья позиция очевидно близка Франклину, "каждый человек обладает некоторой собственностью, заключающейся в его собВнственной личности, на которую никто, кроме него, не имеет никаких прав» (Локк Дж. Два трактата о правлении // Соч.: В 3 т. М.: Мысль, 1985. Т. 3. С. 277).

в автобиографии проблематизируются на каждом шагу. ПраВнво самостоятельного "авторства» на поступок или на литераВнтурное сочинение тАФ все равно тАФ малолетке и младшему сыну116 недоступно. Поэтому свои первые газетные тексты Бенджамин подбрасывает потенциальному издателю (старшеВнму брату Джеймсу), прикрывшись вымышленным именем и переписав измененным почерком: в отношении анонимной рукописи можно надеяться на непредвзятую оценку, в том числе на заслуженное одобрение и признание, произведение же сочинителя, у которого "нос не дорос», могло быть тольВнко отвергнуто с порога. В дальнейшей жизни маска будет использоваться Франклином постоянно. В общей сложности он опробует около ста личин-псевдонимов: первый раз тАФ в шестнадцать лет, сочиняя письма от лица многоопытной сельВнской вдовы Сайленс Дугуд, последний тАФ в восемьдесят чеВнтыре года (речь некоего "Алжирца» в поддержку практики продажи в рабство пленных христиан, опубликованная в филадельфийской газете за несколько недель до кончины). В промежутке тАФ Полли Бейкер, мать пятнадцати незаконных детей, Фридрих Великий, король Пруссии, выгодно приторВнговывающий своими подданными (наемными гессенцами), некто Уильям Генри, проведший шесть лет в индейском плеВнну, не говоря уже о прославленном "Альманахами» Бедном Ричарде. В каждом из этих случаев Франклин делил авторВнство с вымышленным повествователем, о чем его читатель мог знать или подозревать, а мог и вовсе не догадываться. К анаВнлизу этой дискурсивной стратегии, ее внутренних мотивироВнвок и задач нам предстоит обратиться ниже.

Как ни сдержанно до поры проявлялась дерзость подросВнтковых претензий Бена, они, по-видимому, шокировали старВншую родню, его же самого подвигли в конце концов к разрыву и побегу из-под родственной опеки, от отцовского и братнеВнго присмотра (Влон, хоть и был мне брат, считал себя моим хозяином, а меня тАФ учеником») тАФ фактически в неизвестВнность. В сентябре 1723 г., продав кое-что из книг, чтобы выВнручить деньги на дорогу, Франклин тайно отплывает из БосВнтона в Нью-Йорк, разом и повторяя, и предвосхищая опыт всех прошлых и будущих иммигрантов в Новый Свет. Один-одинешенек за триста миль от дома тАФ "семнадцатилетний мальчишка без рекомендации, почти без денег и ни души в

116 Франклин подчеркивает незначительность своего исходного стаВнтуса признанием: "...сам я был младшим сыном младшего сына на проВнтяжении пяти поколений» (С. 329).

64

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Нью-Йорке не знающий» (с. 343), тАФ он свободен, одинок и ошеломляюще уязвим. Это состояние может быть обозначено как надир, низшая точка в истории жизни и одновременно тАФ начало становления в качеств^ архетипического американца.

Из не слишком гостеприимного Нью-Йорка Франклин почти тут же отправляется в Филадельфию. Страницы, опиВнсывающие его прибытие туда, тАФ самые запоминающиеся в автобиографии, и не случайно. В первый, но не в последний раз ему пришлось ощутить себя в положении неуютном, леВнстном и гиперответственном тАФ как будто на iене, в переВнсечении множества взглядов. Его наблюдают насмешливые глазки мисс Рид (будущей жены, пока о том, разумеется, не подозревающей), глаза уличных прохожих, прихожан в кваВнкерском молельном доме и т.д. Конечно, он и сам себя наВнблюдает с полувековой дистанции. Кого же видят эти мноВнгочисленные наблюдатели? Провинциального вида мальчишку в грязной одежде с оттопыренными карманами, в которые напиханы запасные чулки и рубашки, с узелком и тремя краВнюхами хлеба тАФ две в руках, одна под мышкой... "Меня, судя по моему виду и возрасту, приняли за какого-то слугу или ученика, сбежавшего от хозяина» (с. 347).

Из "беглого ученика», каким он представлялся (и каким, по сути дела, был), Франклину предстояло превратиться в разумного хозяина жизни, причем не только собственной. Поэтому ему так важно замедлить именно здесь течение расВнсказа, предоставив читателю (редкую в дальнейшем) возможВнность сопереживания. Пусть-ка прочувствует и сопоставит "столь мало обнадеживающее начало с тем, какого положения я... впоследствии достиг!». Оценка и самооценка личности для Франклина всегда опирается на сравнение: Понятно почему: сравнение выявляет различие тАФ различие служит мерой успеВнха тАФ успех генерирует новую созидательную энергию. Не быть богатым или знаменитым важно в Америке, но приобрести богатство, завоевать славу. Развивая интуицию Франклина, Т. Веблен будет определять в качестве основной характеристиВнки сознания американского среднего класса приверженность к вызывающему зависть сравнению (invidious comparison): обВннажая разность индивидов или состояний, оно служит стимуВнлом к движению, поиску новых степеней самоудовлетворения и общественного признания. "В наши дни достойной целью усилий принято считать достижение благоприятного сравнеВнния с другим», тАФ констатирует Веблен117. В традиционном

117 Veblen Th. The Theory of the Leisure Class. Penguin Books, 1981 (1899). P. 33-34.

Часть 1. ВлИгра в доверие» как школа жизни...

65

обществе крестьянину не пришло бы в голову сравнивать себя с аристократом, человек стремился демонстрировать свои споВнсобности и возможности только перед сословно себе подобныВнми. В посттрадиционном социуме каждый демонстрирует себя перед всеми, а соотносит с любым, поэтому во главу угла выдВнвигается количественное, а не качественное измерение успеха, и сравнительная оценка превращается в социальную страсть. Излюбленная забава американца тАФ "сравнение», язвил Оскар Уайлд: "С совершенно обескураживающей naivete и беззаботВнностью он, и глазом не моргнув, сравнит Сент-Джеймсский дворец с большим центральным вокзалом в Чикаго, а ВестВнминстерское аббатство с Ниагарским водопадом. О красоте он судит по массе, превосходство определяет размерами»118. Нельзя не согласиться с Уайльдом тАФ экзерсисы, над которыВнми он здесь иронизирует, действительно очень характерны. РеВндукция разных качеств к "демократическому» общему знамеВннателю практикуется американцами на каждом шагу тАФ в целях, как правило, самоутверждения.

Тому же призвано служить и слово, "адение словом: Франклин, похоже, усвоил это еще в детстве, когда лучше подвешенный язык давал ему явное преимущество в спорах со старшим братом. Искусству речи он упорно учится в моВнлодые годы. Как? Выбирая модели, шаблоны по вкусу и приВнлежно их воспроизводя. Работу с готовым клише Франклин рано осознает как способ самосовершенствования и самопроВнизводства. Он прилежно переписывает и/или излагает своими словами статьи из старых номеров британского журнала "Зритель», копирует образцы риторических построений из учебника грамматики, воспроизводит приемы полемики из богословских книг, собранных в небольшой домашней бибВнлиотечке. В книгах ищет образцы для подражания, как бы альтернативу природному родителю, чьей "естественной» "аВнсти как раз и пытается противостоять. Адисон и Стиль, Локк, Сократ или Гринвуд (автор "Практической английской грамматики») в качестве "отцов» оказываются предпочтительВннее хотя бы потому, что отношение к ним, при всем уважеВннии, функционально. Его нетрудно порвать при желании, как нетрудно отложить в сторону книгу. Отношение к автоВнритету тАФ любому авторитету, социальному или культурноВнму, тАФ Франклин и в дальнейшем последовательно стремитВнся перенести в договорную плоскость, трудносовместимую с сыновней или верноподданнической преданностью. Уже сам

118 Уайльд О. Избранные произведения: В 2 т. М.: Республика, 1993. Т. 2. С. 141.

3. Заказ № 1210.

66

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

выступая в роли поучающего родителя, он открывает автоВнбиографию традиционным обращением к сыну, но сопроВнвождает его оговорками на полстраницы: мол, нижеследуюВнщее предназначено не так в назидание тебе, сын-читатель, как в удовольствие, в связи с чем особую цену и ценность обретает преимущество, которое печатный текст имеет сравВннительно с устной речью: он ненавязчив. "Записки каждый волен читать или не читать»: ни ты и ни один читатель не обязан терпеть многоречивость автора из вежливости или "из уважения к старости» (с. 328). К тому же из прочитанного каждый вправе извлечь свой смысл, даже и не предусмотренВнный писавшим, а то и вовсе противоположный авторскому. Такую возможность Франклин, кстати, и демонстрирует на собственном опыте, рассказывая, как из труда, изобличающеВнго деизм, он в свое время вычитал ровно обратное: "доводы деистов, которые там приводились для того, чтобы быть опровергнутыми, показались мне намного убедительнее, неВнжели эти опровержения» (с. 399).

Упражнения молодого Франклина по части словесности включают и стихотворчество. Его интерес к поэзии не то чтобы не серьезен, скорее узкоспецифичен: не уникальность, единственность выражения ценима им в стихах, а вариативВнность формы. "Для стихов постоянно требуются слова с одиВннаковым значением, но другой длины, чтобы соответствовать размеру, или же другого звучания тАФ ради рифмы, и это засВнтавляло бы меня беспрестанно добиваться разнообразия, а добившись его, удержать в памяти и распоряжаться им по своей воле» (с. 338). Поэзия для молодого Франклина тАФ не противоположность риторике, а средство в ней усовершенВнствоваться, расширить запас и палитру слов (иные свои ранВнние очерки он перелагает в стихи, а спустя время, уже забыв первоначальный текст, снова переписывает прозой).

Можно сказать, что все отношения героя-повествователя с самим собой и с другими людьми так или иначе опосредоВнваны письменным или печатным словом. "Я не помню того времени, когда не умел читать» (с. 332), тАФ признается автоВнбиограф, и умение писать переживается им как столь же неотторжимое от собственного Я. Слово "character» фигуриВнрует на страницах автобиографии в нескольких значениях: "репутация», "почерк, способ письма»119 и "персонаж». Все эти

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

67

119 Последнее тАФ в связи с системой скорописи, разработанной одВнним из дядьев Франклина: тот надеялся, что многотомное собрание проВнповедей, им лично, по уникальной системе, записанное, пригодится плеВнмяннику как учебное пособие.

значения подразумевают сообщение некоторому содержанию формы тАФ публичной, видимой, читаемой, доступной интерВнпретации. И репутация, и почерк, и персонаж (в авторском тексте) тАФ равно продукт, предмет производства. Субъект саВнмовоспитания сравнивается у Франклина с человеком, обуВнчающимся каллиграфии: иные, "задавшись целью писать беВнзукоризненно и для этого копируя гравированные тексты, хоть и не достигают в этих копиях желанного совершенства, одВннако почерк их улучшается и, оставаясь разборчивым, даже производит приятное впечатление» (с. 429). Так и в жизни: человек упорно муштрует себя, пытаясь приблизиться к жеВнлаемому (избранному для подражания) образцу-прописи.

Личное совершенство Франклином декларируется как цель, но эта цель весьма условна: ее буквальное достижение невозможно и даже нежелательно. Почему? Ему сопутствоВнвали бы непомерные социальные издержки. "Безупречный характер имеет свои неудобства, а именно может вызывать зависть и даже ненависть... человеку благожелательному слеВндует иметь кое-какие недостатки, дабы не отпугивать друзей» (с. 429). В этом рассуждении обращает на себя внимание то, что социальный критерий тАФ практическая эффективность контактов, удобство общежития тАФ полагается более важным, чем требования "абстрактной» нравственности. Согласно этой логике человеку совершенному следовало бы приписать себе какие-нибудь грехи и недостатки, чтобы не оказаться в паВнгубной изоляции.

В связи с проблемой самосовершенствования Франклин рассказывает лритчу 9 пегом тоцоре, который некто пожелал наточить так, чтобы блестело не только лезвие, но и весь топор. Крутить для этого ворот, по предложению кузнеца, оказалось нелегко, и поклонник совершенства вскоре отстуВнпился от поставленной задачи, объявив, что топор ему нраВнвится и в прежнем виде. Здесь очевидна ирония не только в адрес слабоватого человека, взвалившего на плечи непосильВнную задачу, но и по поводу непродуктивной постановки цели. В топоре как инструменте, орудии производства, в отличие от, например, произведения искусства, важно именно и тольВнко безупречно наточенное лезвие. Так и в человеке соверВншенство, по Франклину, желанно и искомо в меру его социВнальной функциональности. Абсолюты морали опять-таки иронически умеряются относительностью жизненных обВнстоятельств.

.йТехн.ика»-работы над собой, придуманная и опробованВнная Франклином, опиралась на последовательную рациона-

68

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

лизацию жизни. Средством к тому выступало "означение» опыта, т.е. буквально представление его в виде значков на бумаге, обращение жизни в текст. Тринадцать главных (жеВнлаемых) жизненных добродетелей в автобиографии сведены к кратким формулировкам-предписаниям: "1. Воздержность. Не ешь до отупения, не пей до опьянения. 2. Молчаливость. Говори лишь то, что может послужить на пользу другим или тебе самому»тАФ и так далее, вплоть до: "13. Кротость. СлеВндуй примеру Иисуса и Сократа» (с. 423тАФ424). На основе списВнка-перечня добродетелей опыт каждого дня разносился по графам таблички, в них с бухгалтерской дотошностью фикВнсировались мелкие и крупные прегрешения: "Я смастерил книжечку, в которой отвел по странице для каждой доброВндетели. Каждую страницу я разлиновал красными чернилаВнми на семь столбцов, обозначив их начальными буквами дней недели. А поперек этих столбцов провел тринадцать красных линий, расположив в начале каждой из них первую букву одной из добродетелей, с тем чтобы в нужной клетке отмечать черной точкой все случаи, когда при проверке окажется, что в такой-то день я погрешил против такой-то добродетели» (с. 424тАФ425). В дальнейшем, для удобства пользования, ФранВнклин переносил свои таблицы на пластинки слоновой косВнти, разлинованные стойкими красными чернилами, тАФ пометВнки можно было делать черным карандашом и по мере надобности стирать мокрой губкой. С этой записной книжечВнкой Франклин оставался неразлучен на протяжении многих лет. Характерным образом она служила не местом запечатле-ния, закрепления прожитого, а инструментом самопреобраВнзования, свидетельством прогрессирующей "асти над собой. Понедельное заполнение таблицы, каждый раз заново, с чиВнстого листа, в надежде оставить лист как можно более чисВнтым, напоминало игру и не могло не быть в чем-то азартным занятием. Пустое белое пространство означало свободу от плена слепой привычки и тем самым простор для самосозиВндания. Стертое как бы переставало существовать, утрачивало свойства реального, что позволяло вернуться на стартовую позицию для нового забега "наперегонки» с собственной наВнтурой. В связи с этим на память приходит старая, распростВнраненная и до сих пор в разных вариантах настольная игра, участники которой, поочередно кидая кости, продвигаются тАФ кто быстрее тАФ через игровую доску. В популярных в АмериВнке прошлого века версиях этой игры победа ассоциировалась с достижением (понарошку) нравственной образцовости; хаВнрактерны сами названия: "Игра человеческой жизни», "Воз-

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

69

награждение добродетели», "Награжденная добродетель и наказанный порок», "Путь паломника». Секуляризация кульВнтуры, "дежурный» социальный оптимизм и увлечение состяВнзательными видами спорта способствовали приспособлению христианской "морфологии обращения» к формату общедоВнступного светского развлечения. Доморощенные, но эффекВнтивные способы самовоспитания "по Франклину» строились именно по этой модели, разом и привлекая, и обескуражиВнвая своей простотой.

Ощущением доступной человеку "самопреобразоваВнтельной» "асти Франклин, судя по всему, проникся не сраВнзу: это проявляется в меняющейся манере употребления им любимой метафоры тАФ жизнь-как-книга. В 1728 г. (за 62 года до кончины!) он сам себе придумал эпитафию, которая гласила:

Здесь лежит тело типографа Вениамина Франклина,

Как переплет старой книги,

Лишенный своего сочинения, своея надписи и позолоты

В снедь червям;

Но сочинение само не пропало, Оно, как он уповает, когда-нибудь

Паки в свет покажется В новом и лучшем издании, Исправлено и украшено

Сочинителем120.

Метафорический образ, использованный здесь, нельзя назвать оригинальным: смертный в роли печатника прилежВнно воспроизводит божественный (Автора, Сочинителя) замыВнсел, к содержимому книги-жизни имея мало отношения, тАФ на возрождение в "новом и лучшем», исправленном издании человек может лишь смиренно надеяться.

120 Цит. в старом переводетАФ "СПб. Вестник». 1780. Ч. 1. С. 30. Профессиональный типограф, Франклин слишком хорошо чувствовал, как много зависит от допущенной или исправленной опечатки: в его газетных публикациях встречается немало историй на эту тему, наприВнмер, история о том, как некий невежественный священник, опираясь на дефектный текст Библии, где в словах Давида "I am fearfully and wonderfully made» печатник по недосмотру опустил букву "е» в послеВнднем слове, наставлял паству проповедью о природе "духовного БезуВнмия» (Spriritual Madness). (Ben Franklin\'s Laughing. Anecdotes from Original Sources By and About Franklin. P.M. Zall (ed.). Berkeley: University of California Press, 1980. P. 25.

70

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Но вот почти полвека спустя (летом 1771 г.), приступая к автобиографии, 65-летний Франклин на первой же странице использует сходные образы, но со знаменательным сдвигом. "Размышляя о своей так счастливо сложившейся жизни, я порой думаю, что, если б было мне предложено прожить эту жизнь заново, я бы не отказался, попросив лишь о льготе, которой пользуются писатели при подготовке второго издаВнния, тАФ исправить ошибки первого. Так и я мог бы не тольВнко исправить ошибки, но и заменить некоторые тягостные случаи и события другими, более благоприятными... ПоскольВнку, однако, трудно ожидать, что мне предложат еще раз проВнжить мою жизнь, самое лучшее будет эту жизнь вспомнить, а чтобы воспоминания оказались как можно более долговечВнными тАФ записать их» (с. 327тАФ328). Здесь Франклин явно мыслит себя "сочинителем», "писателем», автором собственВнной жизни, а жизнеописание ассоциирует с максимально возможным приближением к тому, что в жизни невозможно, хотя и вечно желанно тАФ к проживанию ее заново, "набело». Буквально это, конечно неосуществимо, но Франклина букВнвалистом никак не назовешь.

Лицедейство как норма жизни

В связи с претензией автобиографа явить читателю "втоВнрое, исправленное» издание собственной жизни встают коВнварные вопросы, а именно: в какой степени жизнь, претвоВнренная в текст, подверглась-таки редактуре со стороны автоВнра, столь откровенно предъявившего права на "льготу» исВнправления ошибок? Были ли вымараны тАФ или исправлены, или подправлены тАФ "опечатки» (именно так тАФ errata тАФ обоВнзначаются в автобиографии неизбежные в жизни человека заблуждения и грехи)? Подверглись ли "тягостные случаи» замене на "более благоприятные»? Уверенность в этом или в обратном почерпнуть неоткуда, тАФ дав повод к подозрению, повествователь нас при нем и оставляет. Сама манера общеВнния, предлагаемая Франклином читателю, приватно-нефорВнмальная, без чинов и парада, как частного лица с частным лицом121, исключает апелляцию к сверхличному авторитету

121 Такому эффекту способствуют, в частности, самоуничижительВнные извинения за "излишнюю» непринужденность повествования: "Для тесной компании не будешь одеваться так, как для публичного бала» (С. 334).

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

71

или иному возможному гаранту правдивости повествования. Мера доверия к рассказу обеспечивается риторическим масВнтерством пишущего и поддерживается расположением читаВнющего. Повествователь не дает нам, на манер Руссо, патетиВнческих обещаний полной откровенности, правды и только правды, напротив, на первой же странице объявляет, что мотивом (одним из мотивов), подвигнувшим его к писанию, был неискорененный грех тщеславия тАФ в борьбе с ним, увы, не помогли никакие таблицы! К самобичеванию по этому поводу он, однако, не склонен и свое самокритичное приВнзнание использует как повод объясниться с читателем по принципиальному для себя вопросу.

Что есть тщеславие как не желание произвести благоприВнятное впечатление, стяжать видимый социальный успех, макВнсимально привлекательным образом отразиться в зеркалах чужих глаз? В этом качестве оно традиционно и справедлиВнво осуждалось моралистами, хотя в чем-то, оговаривается Франклин, заслуживает, кажется, и понимающего, терпимоВнго к себе отношения. Ведь, будучи общераспространенно и явно неискоренимо, оно по-своему небесполезно. "БольшинВнство из нас осуждают тщеславие в других, что не мешает им самим грешить этим свойством, я же, встречаясь с ним, отВнношусь к нему терпимо, будучи убежден, что оно часто идет на пользу и обладателю его, и тем, с кем он имеет дело; а посему ничего нелепого не было бы в том, если бы человек благодарил бога за свое тщеславие, как и за другие земные блага» (с. 328). Личность социально активная и заинтереВнсованная в эффективности своих контактов использует тщеславие (своих партнеров и собственное) как "смазку», блаВнгодаря которой механизм человеческого взаимодействия фунВнкционирует эффективно и гладко. Потаенная, невидимая, неведомая окружающим добродетель, в глазах Франклина, свидетельствует либо о социальном неустройстве, либо о личностном дефекте, связанном с недостатком жизненной активности. В Новом Свете, в отличие от Старого, социальВнное пространство устроено не как иерархия взаимонепрониВнцаемых слоев-сословий, а как всем (теоретически) открытый рынок, где каждый человек тАФ сам себе коммивояжер. ЛичВнные достоинства подлежат обмену на общественное признаВнние и успех. Не будучи открыты сравнению, вынесены в поле свободного обмена, в нем оценены и востребованы, они, увы, ничего не стоят и в силу этого как бы не существуют. В рыночном пространстве на вознаграждение претендует не добродетель как таковая, а именно зримая добродетель. Не

72

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зря, по крайней мере со времен Адама Смита, рынок в заВнпадноевропейской культуре трактуется как общедоступное зеркало, глядясь в которое индивид получает представление о нужности и ценности своей деятельности, корректирует меру своих притязаний. В Америке "зеркальная» идентифиВнкация тем более актуальна, что фактически безальтернативВнна. Уже у Франклина эта стратегия социального поведения продумана и "прочувствована» сполна, в том числе в своих важнейших последствиях.

Я и мое социальное отражение тАФ то, что я есть, и то, чем я являюсь, тАФ разные, хотя и не посторонние друг другу ипоВнстаси личности. В зоне социальной видимости (в глазах окВнружающих) любой человек представлен собственным образом, который при ближайшем рассмотрении оказывается продукВнтом сотворчества тАФ бессознательного со стороны зрителей и более или менее осознанного, целенаправленного, изощренВнного со стороны самого субъекта.

Социальный маскарад тАФ не только характерный эффект общества-как-рынка, но также повседневная практика демоВнкратического социального устройства. "асть "демоса» над собой, как и "самовластие» индивида, предполагает как бы раздвоение, разделение на взаимозависимые неравные части, из которых одна осуществляет управление, другая подчиняетВнся, одна представительствует, другая представляема. В идеаВнле (в просветительском проекте) отношения между народом и его избранниками должны были складываться как отношения между оригиналом и уменьшенной копией122 или между цеВнлым и частью тАФ на практике так получиться не могло и, раВнзумеется, не получалось. Представительная "асть, давая люВндям свободу волеизъявления, повышала и риск манипуляции или обмана: "лучшие люди» (сетовал Токвиль) чувствовали себя обязанными производить наилучшее впечатление посредВнством искусства речи. Доверие, оказываемое им гражданами во вновь формирующейся социальной игре, определялось как величина изменчивая и строго мерная (то и дело замеряемая в голосах избирателей). Доверие должно было поэтому уравВнновешиваться скептическим недоверием. Избиратель не мог не доверять собственным представителям, однако не должен был доверяться им абсолютно. Отсутствие доверия или его избыток в равной мере неуместны и даже опасны.

122 "Ассамблея представителей, тАФ писал Дж. Адаме, тАФ должна быть точным портретом народа в целом» (Цит. по: Gustafson Th. Representative Words. Poetics, Literature, and the American Language, 1776тАФ1865. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 1992. P. 242).

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

73

Франклин рано проникается пониманием того, что "обВнраз», форма, представляющая личность в социальном проВнстранстве, может не вполне совпадать и даже не может вполне совпадать с ее "подлинным» внутренним обликом и намереВнниями. Несовпадение видимости и существа явлений тАФ важВннейший урок, усваиваемый молодым человеком по выходе из детского, патриархально-родственного мира в большой, "взрослый»123. Собственный публичный "имидж» он учится редактировать, старательно афишируя те черты и свойства (например, трудолюбие), которые могут выступать обеспечеВннием кредита, и скрывая те (например, любовь к увеселениВням или даже к чтению), которые столь полезной службы сослужить не могут. "Одевался я просто, не посещал увесеВнлительных заведений. Не ездил ни на охоту, ни на рыбную ловлю. Бывало, правда, что от работы меня отвлекала книга, но случалось это редко, проходило скрытно и не вызывало пересудов; а чтобы показать, что я не загордился, я иногда сам привозил на тачке бумагу, купленную у оптового торговВнца» (с. 408). Юный Бен Франклин, тарахтящий тачкой по улицам Филадельфии, собственноручно доставляя бумагу в типографию, тАФ один из самых запоминающихся образов в

123 Франклин с благодарностью вспоминает "почтенную, рассудительВнную квакершу» на борту шлюпа, везшего его из Ньюпорта в Нью-Йорк: она предостерегала юношу от опрометчивых знакомств, учила подмеВнчать в незнакомцах обличающие их намерения "мелочи», которых неВнопытный взгляд не видел и тем более не умел интерпретировать. ПоВндробно описывается в автобиографии и болезненный опыт, связанный с сэром Уильямом Китом, губернатором Филадельфии, неожиданно сниВнзошедшим до знакомства с юным приезжим. Всесильный глава провинВнции, проникшись к юному Бену симпатией, вызвался быть ему покроВнвителем тАФ вместо отца, даже лучше отца тАФ и при отъезде в Англию снабдил ценными рекомендательными письмами. Увы, по прибытии на "старую родину», Бен обнаружил, что бумаги, которые он бережно вез через океан, способны принести ему скорее вред, чем пользу. Тем не менее суммарное суждение автобиографа о губернаторе-жулике почти благодушно тАФ обман оценивается не столько как подлость, сколько как человеческая слабость: "...что сказать о губернаторе, который не гнушаВнется столь жалкими проделками, так бессовестно водит за нос неимуВнщего, неопытного юнца! Это была у него привычка. Ему хотелось кажВндому сделать приятное, и, когда нечего было дать, он давал обещания. Вообще же он был неплохой человек, неглупый, порядочно "адел пеВнром и провинцией управлял с пользой для простого народа...» (с. 361). Губернатора "подвел» избыток воображения: ему так хотелось пообещать нечто великолепное, а юному Бену так хотелось поверить! На то, что в мире есть обман, вольный и невольный, сетовать бессмысленно, заВнключает Франклин, важно уметь по возможности не обмануться.

74

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

автобиографии. Что это, как не акт самоозначения? Перед нами означающее, у которого есть означаемое (трудолюбие, скромность, предпринимательское рвение), но нет референВнта. Образ, являемый потенциальным партнерам, клиентам и кредиторам, сочинен, искусствен. Но разве лжив? Свойства, которые в нем должны быть прочитаны, и впрямь присущи Франклину, к тому же он их в себе прилежно развивает. Выставляемое напоказ знаковое облачение тАФ столько же масВнкарадный наряд, сколько одежда на вырост, "самоосуществВнляющееся пророчество», стимул к становлению желаемых качеств124. Создание проекций-Влимиджей» обеспечивает личВнности момент движения тАФ наложить запрет на их производВнство значило бы лишить ее возможности роста, поэтому, по Франклину, развивающаяся личность и не может быть само-тождественна.

В данном случае важно, что восемнадцатилетний лицедей с тачкой существует не только под взглядом жителей колоВнниальной Филадельфии 1720-х годов, но и под взглядом стаВнрого Франклина из годов 1770-х, и под взглядом его симвоВнлических сыновей, граждан американской республики. Этим двум последним надзирающим инстанциям, в отличие от первой (соседей-современников), открыты и "передний» план, и изнанка перформанса. Поскольку читатель согласен (вслед за автобиографом) трактовать их несовпадение благожелательВнно тАФ не как обман, прегрешение против этической нормы, а как вариант нормы, взаимно соблюдаемое правило игры, тАФ постольку он относит себя к одной с Франклином (как отВнцом американской нации) "команде». На этой функции "иниВнциации», которую фактически осуществляет автобиографичеВнский текст, нам предстоит еще остановиться ниже.

Пока отметим лишь, что стратегия поведения-общения, "генерированная» Франклином, оформленная им затем в текст и предложенная обществу в качестве образца, была с готовВнностью востребована уже в следующем поколении. "ЗамеВнчательно, что мы в силах себе представить не только то, чем уже являемся, но и то, чем можем стать, мы можем увидеть в

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

75

124 Далеко не всегда этот процесс результативен: Франклин откроВнвенно признается, в частности, что скромность, смирение тАФ одна из тех добродетелей, которую за всю жизнь он так и не смог, как ни старалВнся, в себе развить. "Не могу сказать, чтобы я добился успеха по сущеВнству этой добродетели, скорее мне удалось приобрести видимость ее» (с. 431), тАФ пишет он по этому поводу. Очевидно, что ему скорее удаваВнлось подражать Сократу в показном, "стратегическом» смирении, чем Иисусу в смирении истинном.

себе зародыши и обещания бесконечного роста»125, тАФ писал У.Э. Чаннинг в 1839 г., формулируя одно из любимейших "обВнщих мест» американской культуры. Человеческое Я не столько есть, сколько творится, исполняется и созидается в игре. Стать другим значит для начала явить себя другим, попробовать сыграть другую роль. Вместо иерархии, вертикали, законной и опорной в традиционном обществе, в демократическом социВнуме господствует функционально дифференцированная гориВнзонталь тАФ возможность для каждого выступать в разных ампВнлуа, свободно выбирать и неоднократно менять социальные роли126. Эта логика охотно и исключительно устойчиво признаВнется самими американцами в качестве несущей опоры культурВнного сознания США. "Бунт американцев против британского отечества начался с того, что они, нарядившись индейцами, побросали чай в бостонскую гавань», тАФ пишет уже в XX в. Р. Эллисон, т.е. с маскарада, в котором ярко проявилось сознаВнние того, что и общество, и отдельная личность есть "творение человеческое, а не Божье»127.

Естественно возникающая на этой почве мысль о приВнсущей американскому характеру "склонности к театральВнности» также высказывалась неоднократно. По-видимому, здесь можно говорить о совокупном действии ряда фактоВнров, прямо не связанных между собой, и рыночных, и, как ни странно, антирыночных. Первые пуритане, строители "града на холме», при всей непримиримой враждебности к лицедейству и легкомысленным зрелищам, с готовностью уподобляли себя актерам, разыгрывающим в мировом театре (theatram mundi) бесконечно ответственное действо. ДемонВнстрируя распространенность театральной метафорики в пубВнличной речи колониального периода, американский исслеВндователь Дж.Г. Ричарде усматривает в этом проявление становящейся специфики национального самосознания: "едва ли найдется на постсредневековом Западе сообщество, более склонное к самодраматизации, чем ранние американВнские нонконформисты»128. "Глаза всего мира устремлены на

125 Charming W.E. Self-Culture. Boston: James Munroe and Co., 1839. P. 10.

126 21 марта 1840 г. Генри Торо записывает в дневнике: "Сегодня мир тАФ подходящая iена, на которой можно сыграть любую роль. СейВнчас, в этот момент, мне представляется возможность выбрать любой образ жизни, который где-либо ведут люди или который можно нариВнсовать в воображении... Выбор ролей так широк...» (цит. по пер.: Торо Г. Высшие законы. М: Республика, 2001. С. 319).

127 Ellison R. Shadow and Act. N.Y.: Random House, 1964. P. 53тАФ54.

128 /. H. Richards. Theater Enough. American Culture and the Metaphor of the WorldStage 1607тАФ1789. Durham; London: Duke University Press, 1991. P. 101.

76

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

нас», тАФ напоминал единоверцам-соотечественникам Джон Уинтроп. Представление о собственном бытии как о сущеВнствовании "под взглядом» разом и Бога, и человечества выступало как мощный стимул к активности, духовной и практической, сверхнапряжению, сверхусилию.

Суровость пуританских нравов, торопливость и напор деловой жизни мало способствовали развитию в США театВнрального искусства: "Люди, занятые каждый рабочий день недели зарабатыванием денег, а по воскресеньям молящиеся Богу, тАФ писал в 1830-х годах Токвиль, тАФ не оказывают ниВнкакого содействия музе комедии»129. Но тут же отмечал, что театр в его антиаристократической версии именно в АмериВнке как нигде близок к жизни. Нарастающее "правдоподоВнбие»130 театра можно истолковать как свидетельство "театро-подобия» жизни. Разве коммерческая активность не заключает в себе, по определению, момент театральности? Без знания аудитории и "адения искусством иллюзии сколько-нибудь масштабное продвижение товара на рынке просто невозможВнно, хороший бизнесмен обязан соединять в себе актера, реВнжиссера, импресарио и драматурга тАФ раннеамериканская социальная практика давала тому множество подтверждений. Элемент театральности, маскарада присутствовал и в жизни большинства иммигрантов, за счет которых быстро пополняВнлась молодая нация: ведь их "бытие в качестве американцев тАФ все равно что вторая натура; оно предполагает сокрытие исВнходного Я и принятие господствующих моделей социальноВнго поведения»131.

Отвлекаясь от конкретных обстоятельств и переводя проблему из социального плана в мировоззренческий, Ф. Ницше свяжет театрализацию жизни с утверждением анВнтропоцентрической установки в культуре, характеризующей специфическую "веру американцев... которая все больше хоВнчет сделаться верою и европейцев»: каждый человек "споВнсобен почти на все, дорос почти до всякой роли»; исходя из этого убеждения, личность "испытывает себя, импровизируВнет, снова испытывает, испытывает с удовольствием», в итоге "прекращается всякая природа и начинается искусство» тАФ люди становятся актерами132.

129 Токвиль А. де. Цит. соч. С. 364.

130 Там же. С. 363.

131 Boelhower W. Through the Glass Darkly: Ethnic Symbiosis in American Literature. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 1987. P. 135.

132 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 1. С. 678.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

77

Молодой Франклин учится жить именно в таком мире-театре. Уроженец самого крупного по его временам торговоВнго города Америки, он осознает себя человеком динамичным, подвижным и открытым перемене в обществе, столь же пеВнременчивом и динамичном. Неожиданные знакомства в его опыте не редкость, скорее наоборот. Губернатор ПенсильваВннии, случайно, через третье лицо, познакомившись с частным письмом, в котором 17-летний Бенджамин объяснял причиВнны своего расставания с Бостоном, проникается сочувствиВнем к многообещающему юноше и запросто приглашает проВнстого наборщика с собой в харчевню, отведать "превосходной мадеры». "Я был этим немало удивлен, тАФ комментирует тот, тАФ а у Кеймера (хозяина типографии. тАФ Т.В.) прямо глаза на лоб полезли» (с. 350). Пестрота, непредсказуемость социальных контактов, успех которых определяется гибкостью приспосоВнбительных реакций и умением с выгодой для себя примирять различные интересы, тАФ еще один класс Франклиновой школы жизни. В дальнейшем ему предстоит налаживать отношения с губернаторами и подмастерьями, пожарными, депутатами ассамблей и европейскими правителями. Своим успешным опытом Франклин делится тАФ не без самодовольства тАФ с чиВнтателем автобиографии.

Читатель же, если вдуматься (т.е. если читать внимательВнно), поставлен в нелегкое положение. Образ повествователя текуч, как ртуть: он сам себе и мастер, и материал, и инстВнрумент, и продукт, и товар. В каждый данный момент он великолепно эффективен и никогда не аутентичен, не равен себе вполне. В итоге решительно не ясно тАФ восхищаться им или возмущаться? Верить каждому слову или, наоборот, не верить ни одному? Двойственный, неопределенный эффект, казалось бы, не сочетается с дидактическим намерением, декларированным в начале повествования. А может быть, наоборот, прекрасно сочетается?

Уроки эффективного общения

Корреспонденты Франклина, Абель Джеймс и Бенджамин Воуэн, чьи послания133, на первый взгляд не слишком уместно (разбивая авторское повествование), вставлены в автобиогра-

133 Оба в начале 1780-х годов писали Франклину, побуждая его продолжить временно оставленное "приятное и назидательное» автобиВнографическое сочинение.

78

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

79

фию, приглашают его продолжить прерванную было работу над рукописью, при этом оба упирают на потенциальное значение жизнеописания как урока. Рассказ о практическом и неповторимом опыте жизни, ее "мелких случаях» и "повсеВндневных делах» не менее, а даже более ценен, чем абстрактВнные назидания, тАФ он легче будет воспринят читателем как "своего рода ключ к жизни» и многих, конечно, воодушевит к подражанию.

Устами Воуэна Франклин формулирует дорогую для себя мысль о том, что форма "подачи» урока не менее важна, чем его содержание, а с точки зрения эффективности воздейВнствия тАФ даже более. Традиционная форма назидательного трактата им самим рассматривалась как возможность, отчасВнти даже была опробована (по молодости лет Франклин соВнчинил философский памфлет "Рассуждение о свободе и неВнобходимости, удовольствии и страдании»), но в автобиографии он признает это свое сочинение "ошибкой». В течение ряда лет предполагалось, что труд под названием "Искусство добВнродетели» дополнит автобиографию, но тот и вовсе не состоВнялся: "не дошли руки» за разнообразием частных и общеВнственных дел.

Итак, автобиография задумывалась и осуществлялась как "воспитательная» книга, способная воздействовать на читаВнтеля "астно, но, по удачному выражению Абеля Джеймса, "незаметно». Коммуникативное отношение учителя и учениВнка, располагающего опытом/знанием и готового их приобреВнсти, реализуется здесь нетрадиционным образом (или очень даже традиционным: если иметь в виду традицию Сократа, упоминаемого в тексте автобиографии четырежды!). Для учиВнтеля важно сохранять за учеником ощущение свободы тАФ праВнво, пусть иллюзорное, на непринудительный выбор. Люди не любят быть поучаемы, в них живет не только инстинкт поВнслушания, но и инстинкт сопротивления авторитету. ПоэтоВнму искусство убеждения тем действеннее, чем оно более косВнвенно, чем более напоминает... соблазн.

Эффективная, т.е. обещающая или даже гарантирующая успех, манера общения тАФ предмет настойчивых размышлений в автобиографии134. Общее правило, которое вырабатывает для себя Франклин: воздержание от категоричности, от "предпи-сательности» суждений, от слишком явных претензий на ав-

134 В "Автобиографии» более двух десятков раз упоминается разВнговор тАФ как предмет постоянного интереса и источник жизненных уроков.

торство при изложении идей или программ. Истину, которая не претендует на окончательную форму-формулировку и не имеет четкой приписки, даже как бы не знает, чья она, тАФ такую истину говорящему легче скорректировать примениВнтельно к меняющимся обстоятельствам, а его партнеру или даже оппоненту тАФ "удочерить». Франклин цитирует в связи с этим строки из стихотворного трактата А. Попа:

Не дай понять ученику, что ты его учил.

Пусть думает, что знал и сам, да только позабыл.

Та же мысль, но уже "от себя»: "Я считаю, что разумным людям не подобает подрывать свою способность приносить пользу не в меру решительной манерой, ведь обычно это вызывает отвращение и отпор, а значит, идет во вред целям, для коих нам дана речь, а именно сообщать или получать сведения и доставлять удовольствие» (с. 340). Или в другом месте: "Я взял за правило сдерживать себя, возражая против чужих мнений и утверждая свои. Я даже запретил себе... употВнреблять какие-либо слова и обороты, выражающие категориВнческое мнение, такие как \"несомненно, безусловно\" и т.п., а вместо этого стал говорить: то-то и то-то \"мне сдается\", или \"представляется мне в настоящее время\"... Вскоре я убедилВнся в преимуществах этой новой для меня манеры: разговоры с моим участием стали проходить приятнее. Скромный тон, каким я выражал свои мнения, обеспечивал им более снисВнходительный прием и вызывал меньше противодействия... мне легче становилось убедить моих противников отказаться от их ошибок и поддержать меня... Со временем такое поведение, ради которого я вначале насиловал мою врожденную склонВнность, стало даваться мне легко, превратилось в привычку... И этой привычке (наряду с установившейся за мной славой честного человека) я, вероятно, обязан тем, что мои согражВндане так уважительно ко мне прислушивались, когда я предВнлагал учредить какое-нибудь новое предприятие или внести изменения в уже существующее, и что я приобрел "ияние в общественных советах, когда вошел в их состав; ибо оратоВнром я был неважным, красноречием не отличался, был неВнрешителен в выборе слов, допускал ошибки в языке, а межВнду тем обычно одерживал верх над своими противниками» (с. 431).

Итак, эффективность речи обеспечивается не за счет ее "красоты», а за счет точного расчета отношений с адресатом. Разговор, почти независимо от того, имеет ли он публичный

80

Т. Бенедиктова. "Разговор по-

американски»

или частный характер, описывается Франклином как социВнальная игра, взаимодействие заинтересованных позиций, где можно многое принять на веру, но нужно быть всегда настоВнроже, уметь маневрировать, идти на компромисс, учитывая разность интересов и возможную непредсказуемость шагов партнеров-соучастников. Примером может служить обобщеВнние опыта дебатов в Конституционном собрании США: "ИгВнроков в этой игре так много, идеи их столь различны, а чаВнстные интересы так далеко расходятся с общим, а также друг с другом, что невозможно сделать ни одного шага, который не был бы тут же оспорен; мудрейший вынужден соглашатьВнся на идеи неразумные, чтобы обеспечить этой ценой проВндвижение других, разумных и более существенных; вследствие этого случай играет в принятии решений роль непомерную и все в целом напоминает игру в кости, вроде триктрак»135. Франклин внимательно наблюдал за риторической пракВнтикой, и собственной, и других людей. Речь оратора перед толпой трудно, конечно, назвать разговором, но автобиограф примечательным образом не проводит разграничения между риторикой и непосредственным общением: в обоих случаях критерием успеха выступает эффективность воздействия. Вот несколько примеров. "В 1739 году в Филадельфию из ИрланВндии прибыл его преподобие мистер Уайтфидд, уже прослаВнвившийся к тому времени странствующий проповедник» (с.443). Отношения с местными священниками у него не сложились и, лишенный возможности проповедовать в церВнквах, Уайтфидд выступал под открытым небом. Франклина его пример и необыкновенная "асть над аудиторией явно интриговали: "я... спрашивал себя, как объяснить восторг и уважение, которое он вызывал у слушателей... Поразительно было наблюдать, как изменились нравы наших прихожан». Автор биографии рассказывает далее о своих наблюдениях над толпой, завороженной красноречием Уайтфилда (и, в частВнности, с характерным педантизмом пытается вычислить ее впечатляющую численность: если положить на каждого слуВншателя два квадратных фута и разделить на это число плоВнщадь, по которой распространилась толпа, получается не менее 30 000 человек!). Если в этой ситуации Франклин наВнблюдает толпу как бы со стороны, то в другой он сам окаВнзывается ее частью, и этот опыт описывает не без юмора. Одна из задумок преподобного Уайтфилда (речь шла о создаВннии в Джорджии сиротского приюта) изначально представ-

Цит. по: Van Doren С. The Great Rehearsal. N.Y., 1948. P. 9.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

81

лялась Франклину крайне неразумной, и он на этом основаВннии заранее решает не принимать участия в сборе пожертВнвований. Но "чары» красноречия даже и на него действуют неотразимо, последовательно превозмогая доводы рассудка: заведомое решение (Влот меня он ничего не получит») к сеВнредине речи удивительным образом утрачивает твердость (ВлСлушая его, я дрогнул и решил отдать ему медяки»), а к концу и вовсе превращается в собственную противоположВнность (ВлОт новой вспышки его красноречия я устыдился и решил расстаться с серебром; а закончил он так блестяще, что я высыпал в миску сборщика все содержимое моего кармаВнна, включая и золото»). Автобиограф не без иронии наблюВндает здесь за тем, как искусство речи "обыгрывает» его собВнственный рассудок, тАФ обходит и опрокидывает его доводы, не удосуживаясь их опровергать. Откровенно признаваясь в равнодушии к вероучительной стороне проповедей УайтфилВнда, Франклин восхищается "чистой формой» тАФ эстетическиВнми средствами воздействия на аудиторию, виртуозным приВнменением ораторских приемов: "от частых повторений, каждый акцент, каждая эмфаза, каждая модуляция голоса была так отработана, так у места, что даже проповедью на неВнинтересную для вас тему нельзя было не наслаждаться. ТаВнкое наслаждение сродни тому, что нам доставляет превосходВнная музыка». Отделение смысла от формы, "расслоение» знака, в рамках этого рассуждения, не компрометирует, не снижает, а повышает эффективность воздействия. СтранствуВнющий проповедник сравнивается (довольно беiеремонно) с гастролирующим актером: оба имеют явное "преимущество перед теми, что постоянно живут в одном месте, ведь эти последние не могут улучшить свои проповеди столь многиВнми репетициями». За счет сдвига в пространстве, перемены контекста повтор одного и того же не убивает речь, а дает ей всякий раз новую жизнь.

Упоминается в автобиографии и другой молодой свяВнщенник, тоже прибывший в Филадельфию из Ирландии в 1730-х годах, некто Хемфилл. Он прославился великолепныВнми проповедями, произносимыми экспромтом. Франклин неВнредко ходил слушать преподобного Хемфилла, защищал его от нападок чрезмерно ревностных "правоверных пресвитериан» и даже предлагал "взаймы» собственный навык в качестве журналиста: "...когда выяснилось, что говорит он превосходВнно, а пишет весьма посредственно, я предложил ему свое перо и написал от его имени два или три памфлета и еще статью для газеты в апреле 1735 года» (с. 437). В этом жесте ясно про-

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

83

является характерное для Франклина безмятежно-беiеремонВнное отношение к идентичности источника речи: эффективВнность, полезность, результативность воздействия слова важнее того, от кого оно исходит. В случае с Хемфиллом эта установВнка подвергается неожиданному испытанию, поскольку вдруг выясняется, что блестящие проповеди тАФ чистой воды плагиВнат, ни одно слово в них не принадлежит лично оратору, чьи таланты сводятся лишь к блестящей памяти. Не одобряя обВнмана, Франклин тем не менее считает возможным сказать нечто в его оправдание. "Я, однако, не отступился от него, считая, что лучше пусть он читает нам хорошие проповеди, сочиненные другими, чем плохие собственного сочинения, хотя последнее было более принято» (с. 437). Вступая в конВнфликт с "одномерным» морализмом общественного мнения, а в чем-то и традиционной моралью вообще, Франклин наВнстаивает: с точки зрения общественной пользы качественный продукт коммуникации (Влхорошие проповеди»), пусть даже доставляемый через подставное лицо (автора-самозванца), предпочтительнее, чем контрлродуктивная подлинность выраВнжения (Влсобственного сочинения», но плохое).

Классический пример эффективного коммуникативного хода приводится Франклином при описании собственной деятельности по организации филадельфийской милиции в 1747тАФ1748 гг. "Наш капеллан, благочестивый священник-пресвитерианин мистер Бичи, как-то пожаловался мне, что люди ленятся слушать его молитвы и проповеди. Когда их вербовали, им, помимо жалованья и прокорма, обещали четВнверть пинты рома в день, и они аккуратно получали эту порВнцию тАФ половину утром и половину вечером. Я успел отмеВнтить, как аккуратно они за ней являются, и теперь ответил мистеру Бичи: \"Возможно, вы сочтете должность виночерпия несовместимой с вашим саном, но, если бы вы стали раздаВнвать ром сейчас же после молитвы, они бы ходили за вами по пятам\". Мысль эта ему понравилась, он ею воспользовался и с помощью нескольких людей, отмерявших порции, стал выполнять все в лучшем виде; и никогда еще люди не собиВнрались на молитву так дружно и так вовремя» (с. 484).

На этом эпизоде имеет смысл задержаться, имея в виду его почти вопиющую характерность и красноречивость. РазВнве перед нами не образец откровенного, а имея в виду поВнвод, еще и циничного торга: за кружку рома прихожане поВнкупаются, а священник покупает их присутствие на службе? Как может автор, учитель нравственности, сам признаться в рекомендации, столь сомнительной? Словно Отвечая на заме-

шательство шокированного читателя, Франклин ссылается в качестве контраргумента на благоприятный социальный эфВнфект найденного им решения: "Я подумал тогда, что такая метода, пожалуй, предпочтительнее, нежели наказания, предВнписанные некоторыми военными законами для тех, кто не присутствует на богослужениях». Из этической плоскости вопрос переносится в практическую и формулируется как альтернатива двух видов социального принуждения тАФ насиВнлия и соблазна. Для большинства людей разумный и нравВнственный выбор тАФ как правило, нелегкий тАФ сделать легче, если он подкреплен чувственным удовольствием, поэтому в заведомо несовершенном мире пряник гуманнее кнута. ПриВннуждение порождает сопротивление или отсутствие личной заинтересованности, а в условиях общества посттрадиционВнного типа, устройством которого как раз и занят Франклин, последнее катастрофично. Эффективность социальных комВнмуникаций непосредственно зависит от "активного восприяВнтия и живого отзыва»136, которые, в свою очередь, обеспечиВнваются переживанием, хотя бы и иллюзорным, равенства позиций общающихся.

В примере Франклина манипуляция осмысливается как что-то вроде родительской или учительской хитрости, широко применяемой в воспитании детей (ВлНе дай понять учениВнку...»). Потребности в духовном наставлении и плотском удоВнвольствии "совпадают» во времени и формально уравниваются в рамках контрактного отношения (полковое начальство исВнполняет свой долг по отношению к рядовым, рядовые тАФ чеВнрез посредство полкового капеллана тАФ свой долг по отношеВннию к Богу), но, разумеется, не отождествляются, что открывает простор для иронической и самоиронической игры. Любой, в том числе читатель, волен отождествиться мысленно с массовидным простаком, подвергаемым манипуляции для его же пользы, или с автором манипуляции, творческим инВндивидом. Ирония обеспечивает альтернативность толкования коммуникативной ситуации: вынужденное пассивное подчиВннение можно интерпретировать как добровольное и сознательВнное участие, положение одураченного представить как игроВнвую позицию.

Сохранилось немало свидетельств о том впечатлении, которое личность "доктора Франклина» производила на соВнвременников. Его умение и расположенность играть на пуб-

\'\"■ Williams к. Doubleday and Co

Culture and Society 1780 1959 I1 336

Garden City; N.Y.:

i

Т. Бенедиктова.

лику и с публикой, используя собственный образ как инстВнрумент, обескураживала как противников, так порой и союзВнников. Оттенок шарлатанства сквозил даже в прижизненной репутации Франклина, но сам он, кажется, не видел в этом ничего предосудительного. Что такое полная самотождественВнность? Привилегия простака или человека бездеятельного. А что такое умение различать внутреннее и внешнее, видеть и творчески использовать зазор между ними? Право и обязанВнность ориентированного на успех практика. В адресате речи предполагается, а отчасти и провоцируется в таких случаях равноправно-сотворческая реакция. Лучшая аудитория ФранВнклина-учителя не та, что служит послушным и преданным объектом, а та, что состоит из потенциальных партнеров.

На портрете 1776 г., выполненном в бытность ФранклиВнна в Париже, создатель "Бедного Ричарда» осознанно и обВндуманно позирует (что относится, конечно, и ко всем друВнгим его портретам). Перед нами не частное лицо, а олицетворенный социальный символ: представитель взбунтоВнвавшихся колоний в сердце Старого Света. Все так непритяВнзательно и вместе с тем так нарочито! Меховая шапка, отсутВнствие парика, простой кафтан a la Quaqueur, очки на носу тАФ напоминание о славе Франклина-изобретателя, в частности и бифокальных линз. Разглядывая обращенный к нам образ-маску, нельзя не обратить внимания на губы, тронутые ироВннической (или самодовольной? если он позволяет себе над нами смеяться, он уязвим и для нашей иронии!) усмешкой, на глаза, которые смотрят зорко, внимательно, искоса и мимо очков (выходит, они не очень-то и нужны? значит, не более чем деталь маскарадного наряда?). Встречаясь взглядом с этим Франклином, мы с ним "понимаем друг друга» особым обВнразом. Многозначительно-образцовый политический "имидж» разом и утверждается не без приличествующей случаю помВнпезности, и остраняется.

Специфика речевого поведения Франклина сходна: читаВнтель снова и снова оказывается в ситуации неопределенноВнсти, на каждом шагу его сопровождает иронический авторВнский "прищур», который не замечать тАФ себе дороже. "Прищур» напоминает нам, что жизнь есть динамичный взаВнимообмен, игра по правилам, но без права на "зевок». ЧиВнтая, мы и вольно, и невольно "обживаем» эту метафору тАФ принимаем авторское определение ситуации и авторскую моВндель общения, т.е. играем в предлагаемую игру. Впрочем, мы вольны и дистанцироваться от нее, и даже ее отвергнуть: таВнков, к примеру, пафос язвительных инвектив, с которыми от

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

85

имени Старого Света (точнее, элиты "высокого модернизма») обрушится на Франклина Д.Г. Лоренс в "Этюдах об америВнканской литературе». У его критики, при всей ее меткости, есть одна слабая сторона: нечуткость к иронии, запрет на чувство юмора. Ровно тем же, впрочем, грешат и назидательно апологетические, рассчитанные на среднего потребителя, прочтения Франклиновой автобиографии.

По сути, перед нами человек-jQpr, бесконечно изменчиВнвая, обращаемая, ироничная форма, которая не стыдится и не пугается внутренних полостей-пустот, собственную поверх-ност(ност)ь любя без самодовольства, приглашая и нас отнеВнстись к жизни на сходный манер. На протяжении вот уже двух столетий пример Франклина дает критикам повод снова и снова доказывать совместимость человеколюбия и "частного интереса».

Стоит вспомнить, что "отец-основатель» американской республики был, кроме всего прочего, ггрекдасньщ пловцом: в юности он зарабатывал на жизнь уроками плавания и даже подумывал об открытии собственной школы. Эту деталь можВнно счесть символической: ведь что такое плавание? СпособВнность не врожденная, а благоприобретаемая тАФ выживать во внешней среде, не дающей опоры телу, умение двигаться за счет взаимодействия с ней и собственных мышечных усилий. Чем не метафора прагматического мироотношения? В мире, где обеiенилась незыблемая "твердь», воплощенная в траВндиции и "естественной» социальной иерархии, Бенджамин Франклин искал (и нашел?) способ достойно жить, устраиВнвать жизнь и передавать свой опыт другим. Его поэтому умеВнстно сравнить с двуликим богом Янусом, чью фигуру римВнляне водружали у городских ворот, ассоциируя с новым началом, коммерческим обменом, деньгами, заключением доВнговоров и поддержанием мира.

3. Дэвид Крокетт. Герой "границы»

Убедись, что прав, тАФ и двигай вперед.

Д. Крокетт

ВлАльманахи Дэви Крокетта» тАФ одно из самых популярных изданий в Америке середины позапрошлого века. За два с лишним десятилетия, в течение 1830тАФ1850-х годов, в свет вышло около пятидесяти выпусков огромными по тем вреВнменам тиражами: не было, кажется, штата, населенного пунк-

86

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

та, дома, семьи, куда бы они не попадали по подписке или иным путем. В альманахах воспроизводились фрагменты из опубликованных в 1830-х годах автобиографий м-ра Дэвида Крокетта: по канве фактов (исходно, как мы увидим, проблеВнматичных) фантазия анонимных авторов расшивала вольные узоры-вариации на темы юго-западного фольклора. В резульВнтате рождались знаменитые байки о том, как Крокетт однаВнжды высек молнию, чиркнув по собственному глазу, как подВннялся по Ниагарскому водопаду верхом на аллигаторе, как схватился врукопашную с медведем, оседлал комету, выпил Мексиканский залив, прикурил трубку от солнца, размороВнзил оледеневшую земную ось и так далее. Жизнь Дэвида Крокетта превратилась в материал коллективного мифотворВнчества раньше, чем стала воспоминанием. Неудивительно, что в его гибель современники долго и упорно отказывались веВнрить. На протяжении десятилетий в американских газетах публиковались время от времени свидетельства очевидцев, якобы видевших живого Дэви то тут, то там, тАФ под самый конец столетия газеты обошел сенсационный рисунок, запеВнчатлевший Крокетта в день его 99-летия. Еще при жизни и уж тем более после смерти он уверенно расположился в проВнстранстве национального воображаемого.

Усилия откопать "подлинного» Дэви из-под живописных наслоений легендарного вымысла предпринимались за поВнследние полтора столетия не раз137, но каждый раз дотошные расследователи, ставившие перед собой эту задачу, свидетельВнствовали обескураженно: предприятие безнадежно. Даже трижды перепроверенные, факты не вызывают доверия, поВндозрительно напоминая "материализовавшиеся» стереотипы. А факты, не похожие на стереотипы, тем более не вызывают доверия. Примером может служить относительно недавний случай с книгой Дэна Килгора "Как умер Дэви?» (1978), где на основании вновь обнаруженных свидетельств (дневник лейтенанта мексиканской армии Хосе Энрике де ла Пенья) было доказано, что Крокетт не погиб в рукопашном бою при

137 Подробное историческое описание жизни Крокетта можно найВнти в книгах: Shackford J.A. David Crockett, the Man and the Legend. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1956; Derr M. The Froniersman. The Real Life and the Many Legends of Davy Crockett. N.Y.: W. Morrow and Co, Inc., 1993. О Крокетте-легенде, составляющей американской фольклорной традиции писали: Blair W. Davy Crocket. N.Y., Coward-McCann, 1955; Rourke С Davy Crockett. N.Y.: Harcourt, Brace, 1934; Shapiro I. Yankee Thunder: The Legendary Life of Davy Crockett. N.Y.: Julian Messner, 1944.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

8 7

защите крепости Аламо, как гласила легенда, а был взят мекВнсиканцами в плен и уже потом ими расстрелян. ИзложенВнные факты, прозрачные и как будто недискуссионные, ниВнкак не умаляли героизма Крокетта, тем не менее вызвали возмущение "широкой общественности» и бурную дискуссию в академической среде.

ВлОбыкновенный человек с необыкновенным стилем» (так характеризует Крокетта современный исследователь Р. Хок138) если не создал, то чутко уловил в американской атмосфере стиль общения, обреченный на популярность.

Жизнь, помноженная на текст

Дэвид Крокетт родился в 1786 г. на территории тогда еще не провозглашенного и даже не названного штата Теннесси, вырос в ненадежных и опасных условиях "границы»: его дед и бабка были убиты индейцами, дядя в молодости провел у них в плену больше года. Семья часто переезжала с места на место, отец то и дело менял занятия: промышлял охотой, пытался завести мельницу, содержал пивную тАФ все без осоВнбого успеха. Пятый (не последний) сын в многодетной семье, Дэви не мог помышлять об образовании, а прославиться, как он напишет потом в автобиографии, "имел шанс разве что случайно»139. Простодушная, но и не без хитрецы, гордость за собственные достижения, которыми он никому и ничему, кроме себя, не был обязан, пронизывает повествование от первой до последней страницы. "Вослед прочим историкам и биографам я должен известить публику о том, что на свет появился сам собой, как и все люди», тАФ объявляет автобиоВнграф в первых же строках (на этой струне самоутвердительВнного, но не чуждого иронии пафоса он играет до конца). Жить "сам собой», вне родственного и домашнего круга, он тоже начал сызмала, "как и всякий янки». "Терпя нужду и, надо думать, нимало не подозревая в сыне будущего конгресВнсмена и все такое прочее, отец меня, совсем малолетку, из дому прежде никуда не выезжавшего, определил в работни-

138 Hauck R.B. Crocket. A Bio-Bibliography. Westport, Conn: Greenwood

Press, 1973.

139 The Life of David Crockett, the Original Humorist and Irrepressible Backwoodsman. An Autobiography, To which is Added an Account of his Glorious Death at the Alamo while Fighting in Defense of Texan IndeВнpendence. N.Y.: A.L. Burt Co., Publishers, 1902. P. 4 (далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте).

8 8

Т. Бенедиктова. "Разговор по-амер

икански,

ки к одному старику-голландцу тАФ теперь мне предстояло отправиться пешком за четыреста миль в компании чужих людей, которых я до того вечера даже в глаза не видел» (с. 9). Так выглядит начало жизни архетипического американского героя. Заброшенность "в люди», в среду посторонних мало чем отлична, в переживании Крокетта, от одинокого протиВнвостояния дикой природе. Обе ситуации, варьируясь, повтоВнряются в истории его воспитания тАФ и та и другая обязывают к мобилизации и состязательному напряжению всех жизненВнных сил. Работа у "старика-голландца» оказывается малоприВнвлекательной, и юный Крокетт вскоре возвращается (самоВнвольно) домой. Тут ему и выпадает возможность получить школьное образование. Длится оно четыре дня, на пятый, провинившись в драке и не желая (гордец!) терпеть учительВнскую или родительскую порку, Дэви опять становится вольВнным путешественником, на манер не придуманного еще Гека Финна. Жизнь на дороге сопряжена с неопределенностью, рисками и опасностями, которых самоуверенному подростку по большей части удается избежать (Влкто рожден, чтобы быть повешенным или избранным в Конгресс, ни за что не утоВннет», тАФ бодро обобщает автобиограф). В жизнеописании этот этап его жизни количественно занимает немного места тАФ он важен лишь тем, что фиксирует опыт добровольной "безотВнцовщины», одиночества, радикальной предоставленноетДв себе (Влсреди незнакомцев тАФ оно похуже, чем в пустыне») как суВнщественный и даже "судьбоносный». В жизни взрослого Крокетта этот опыт еще "аукнется» многократно, воплощаВнясь в характерные стереотипы поведения.

Бегло очертив историю собственных детства и юности, автобиограф переходит к описанию "свершений». В 1813 г., будучи уже отцом семейства, он в составе добровольной миВнлиции родного штата Теннесси и под водительством генераВнла Эндрю Джексона участвует в операциях по вытеснению индейцев. Милицейский контракт будет им возобновлен в 1814-м и еще раз в 1816 г., а к 1817-му он получит даже полВнковничий чин. Впрочем, природная задиристость не распоВнложила его к военной карьере, и в завершение рассказа об этом периоде своей жизни Крокетт признает, что "рад поконВнчить с рассказом о войнах, да и читатель поди тоже рад: ничего в них интересного нет». "Интересное» в жизни ДэвиВнда Крокетта начинается в том же 1817 г., когда, по сути дела, случайно, назло местному политикану, решившему было исВнпользовать его как пешку в политической интриге, "наш геВнрой» неожиданно для себя баллотируется на пост мирового

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

89

судьи в городке Лоренсбург. Будучи избран, он оказывается в новой для себя ситуации, сталкивается с немалыми трудВнностями (выписывание ордеров на арест он, по причине слаВнбого "адения пером, вынужден перепоручить помощнику-констеблю), но справляется с ними и даже входит во вкус. В 1821 г. и затем снова в 1823-м, победно обойдя "богатых и ученых» конкурентов, политик-самоучка (Влджентльмен из тростников», как его называли) избирается в законодательное собрание штата Теннесси. В 1825 г. он выдвигает свою канВндидатуру в Конгресс, терпит поражение, два года спустя предВнпринимает новую попытку и тАФ получает желанное кресло в палате представителей. В следующем, 1828 г. Крокетт ссорится с давним соратником и патроном Эндрю Джексоном (в это время уже президентом США), теряет в связи с этим его поддержку, зато к нему как к "перебежчику» начинает проВнявлять повышенный интерес антиджексоновская оппозиция тАФ партия вигов. Очередные выборы в Конгресс в 1831 г. окаВнзываются для Крокетта неудачными (в чем он, естественно, видит происки мстительных джексоновцев-демократов), но в 1833-м он вновь "на коне», в Конгрессе, и подумывает о дальВннейшем продвижении к первому посту в государстве. АвтоВнбиография, написанная и изданная им в 1834 г., как раз и призвана была содействовать этим амбициозным замыслам. Президентские претензии Крокетта были, конечно, малоосВнновательны (в политике он был скорее эффектен, чем эффекВнтивен), их, надо думать, небескорыстно поддерживали в нем виги, на чьи партийные деньги выходили в свет и ранние публикации под его именем, и первые выпуски "Альманахов». Увы, несмотря на свои и чужие усилия, Крокетт осенью 1835 г. проигрывает очередные выборы в Конгресс и 1 ноябВнря, расставшись с не поддержавшими его теннессийскими изВнбирателями, отправляется на "новую территорию»: "А напоВнследок я им сказал, что политики с меня пока хватит и пошли они все к черту, а сам я двину в Техас» (с. 240). Как окажетВнся, тАФ навстречу скорой гибели: 6 марта 1836 г. при взятии мексиканцами крепости Аламо.

За 20 лет в публичной политике этот великолепный саВнмоучка "осилил» с десяток избирательных кампаний, в иных побеждая (в том чисде трижды тАФ на выборах в Конгресс США), в иных нет, но в результате стал при жизни легендой и первым кандидатом на роль национального героя. Этому способствовали не оригинальные идеи (их не было вовсе) и не громогласно воспетые военные и охотничьи подвиги (хотя достижения на обоих поприщах, бесспорно, имели место).

90

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Покорили широкую американскую аудиторию крокеттовская манера и тактика общения, запечатленные в автобиографиВнческих текстах как открытый для подражания образец.

По рождению, воспитанию, жизненному и речевому стиВнлю, наконец, последовательно выдерживаемому социальному амплуа Крокетт тАФ "человек границы»: независим, предприВнимчив, отважно-беiеремонен, активно использует чувство юмора как оружие нападения и психологической защиты. Он всегда настороже, в любой миг готов контратаковать неведоВнмую опасность, привычно опираясь лишь на собственные силы, смекалку и изворотливость. Среди городской толпы герой автобиографии испытывает ощущение одиночества, столь же, если не более, пронзительное, что и среди лесов или тростниковых зарослей. Описывая триумфальное турне по северо-восточным штатам (предпринятое им на пике поВнпулярности), Крокетт, в принципе не склонный к рефлексии или сантиментам, записывает, например, следующее: "Я отВнправился на пароход, и было мне как-то одиноко. От одной мысли, что я окажусь среди чужих людей, в местах, где деВнсятки тысяч спешат мимо и даже не подозревают о том, кто я такой, и им никакого до меня нет дела, и заняты они только собственными удовольствиями или собственными делами, я почувствовал себя совсем маленьким, так что, если кто из чиВнтающих эту книгу много о себе воображает, пусть- ка отпраВнвится в большой город, тогда и поймет, что цена ему тАФ не больше енотовой шкурки...» (с. 161).

Легендарный Крокетт дивится собственной непостижимой известности и среди бурно приветствующей его толпы чувВнствует себя в иные моменты по-детски потерянным: "Я был несказанно изумлен, слыша, как вовсе чужие люди кричат мне \"Ура!\", и чувствовал себя донельзя странно. Для меня это было неожиданно, я ведь и не думал привлекать к себе вниВнмание. Однако надо же было соответствовать, и вот я ступил на пристань и был тут же окружен со всех сторон... Я подуВнмал тогда, что предпочел бы бродить по лесу с ружьем и собаками, чем находиться среди этого столпотворения» (с. 163). Окружающая среда, равно природная и социальная, здесь предстает как стихия, которая шлет человеку вызовы, а он, отвечая на них, отстаивает себя и утверждает. В то же время собственная слава, известность, популярность восприВннимаются Крокеттом-автобиографом с простодушием, отчаВнсти показным, деланным, как обстоятельство, которым можно по праву гордиться, но которое невозможно объяснить. "Я знаю, что как я ни безвестен, а имя мое немало нашумело в

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

91

мире. Почему и зачем тАФ не мне судить. Только куда я ни пойду, все хотят на меня посмотреть хоть одним глазком, и трудно сказать, кто оказался бы в выигрыше, если бы в одно и то же время в любом из крупных городов нашего отечества выступали Я, Правительство, Черный Ястреб и преогромный зверинец. Я так полагаю, что своими сборами заткнул бы за пояс любого конкурента. Есть, значит, что-то во мне или при мне что-то такое, что привлекает к себе внимание, но вот что тАФ я не знаю сам. А раз не знаю, буду просто рассказыВнвать все подряд, пусть каждый читатель сам выберет тАФ кому что нравится» (с. 7тАФ8).

Толпы потенциальных избирателей всякий раз ожидают и даже требуют от Крокетта речи тАФ успешного самоутверждения на поле риторики. Со своей стороны он чувствует себя обяВнзанным соответствовать этим ожиданиям, даже если не всеВнгда представляет себе как. Сходным образом дело обстоит в индивидуальном общении, хотя на этих ситуациях жизнеопиВнсание задерживается реже. Вот только один характерный приВнмер. Будучи в Нью-Йорке, в гостях, Крокетт беседует в неким майором Даунингом, разговор их изложен в автобиографии так: "\"Полковник, вдруг говорит он мне, а что вы лично думаете вообще тАФ ив частности?\" С янки надо держать ухо востро, и я решил ему отвечать на его же лад. \"Майор, говоВнрю, вообще все ни к черту, а по частям неплохо, тАФ в той, к примеру, части, что мы с вами нынче неплохо обедаем\". тАФ \"Ладно, говорит майор, это мы с вами еще в другой раз обВнсудим\". тАФ \"Заметано, говорю, всегда к услугам\"» (с. 176). ДиВналог, возможно подлинный, с таким же успехом мог быть заВнимствован из расхожей шутки тАФ это, как и меру авторского участия Крокетта в создании "собственного» текста, устаноВнвить с определенностью невозможно. Знаменательно здесь то, как легко житейская ситуация застольного общения преобраВнзуется в условно-iеническую (диалог двух "янки»), а сам Крокетт входит в роль, надевает защитную маску, вступает в состязание и, во всяком случае по собственному ощущению, переигрывает майора Даунинга на его же поле.

Состязательный вызов герой автобиографии склонен поВндозревать даже в тех ситуациях общения, где он едва ли предВнполагается. Например, на борту парохода по пути в ФиладельВнфию его соседом за обеденным столом оказался некий священник, который как-то раз предложил Крокетту сказать тост. В этом приглашении, вероятно вполне невинном, как почти во всех речах, ему адресованных, полковник слышит испытательный подвох. "Не зная, хочет ли он меня тем от-

92

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

личить или унизить в глазах других незнакомцев, а то вдруг, может, желает потешиться за мой счет, я решил: только впеВнред! врежу-ка я ему и всяким вроде него в полную силу!» (с. 162).

Жизнь как ежечасный, ежеминутный ответ на вызов была бы невыносима, если бы напряжение не снималось отчасти чувством юмора. Залихватские размашистые гиперболы, хаВнрактеризующие стиль Крокетта, как и стилистику "небылиВнцы» вообще, имеют неизменно "подкладку» в виде иронии, рассказчик азартно сочиняет собственный гротескно-преувеВнличенный, воинственно-героический образ и сам же время от времени как будто отступает в сторону и поглядывает на него, недоверчиво покачивая головой.

Главное достижение Крокетта, как уже сказано, состояло в создании стиля самоподачи, одновременно индивидуального и типового, как в поведении, так и на письме. Стиль этот внешне наивен, но и насквозь ироничен, автопародиен. ЛиВнчина Крокетта репрезентирует одновременно его личность и "демократическую массу» потенциальных избирателей: любой человек может опознать в ней себя, восхититься собой и посмеяться (приподняться) над собой. Можно предположить, что Крокетт демонстрирует здесь тот тип современной "чувВнствительности», который С. Зонтаг определяет как "camp», относя его возникновение в западной культуре к XVIII в. "Camp» предполагает эстетизацию и театральность поведения, культ искусственности, игровой условленности: любое явлеВнние "забирается в кавычки», так что смысл его устойчиво читается "надвое». Этот тип самовыражения подразумевает всегдашнее присутствие публики, его отличают одновременВнно наивность и серьезность, вульгарность и экстравагантность, блаженное равнодушие к норме "хорошего» вкуса и способВнность творчески наслаждаться вкусом откровенно "дурным». "Автопародия, проникнутая самовлюбленностью»140 тАФ это опВнределение С. Зонтаг как нельзя лучше характеризует стиль жизнеописания Дэвида Крокетта, приглашая и позволяя проВнчесть его как ранний шедевр в духе поп-арта.

Крокетт, кстати говоря, был прилежным читателем "АвВнтобиографии» Франклина и даже украсил личной подписью принадлежавший ему экземпляр (издание 1825 г.). При всей непохожести у двух американских знаменитостей есть общее: ярко выраженное чувство юмора и лицедейский талант. Оба "делали себя», с завидной эффективностью используя речь как

Sontag S. Against Interpretation. N.Y., 1961. P. 281.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

93

инструмент манипуляции другими людьми и достижения собВнственных целей. Оба не склонны ни к самокопанию, ни, тем более, к самобичеванию: признания в сравнительно мелких недостатках (Влопечатках») оба используют скорее в целях саВнмоутверждения. Тон обеих автобиографий подкупает искренВнностью, но ни та, ни другая не содержат ничего похожего на личные откровения. Оба любят самовыражаться посредством афоризмов или анекдотов, свободно заимствуемых из "общего котла» культуры, ни тот, ни другой не склонны воспринимать себя с патетической серьезностью.

Образ американца как "естественного» человека оба геВнроя-автобиографа и создавали, и эксплуатировали весьма охотно. Они даже использовали сходный iенический наряд: в арсенал Крокетта кроме запоминающейся бобровой шапки (вроде той, в какой Франклин щеголял в Париже) входили еще куртка из оленьей кожи, мокасины, ружье и нож за поВнясом. Биографы уверены, что охотничий наряд был "сочинен» исключительно для позирования живопиiам, надевался лишь в редких случаях и уж точно не для охоты. Так что естественВнность в данном случае вполне искусственна, что, впрочем, отвечает условностям жанра, по канонам которого Крокетт строил свою жизнь. О типическом герое "небылицы» К. Рурк пишет: "Маска, которую он носил с завидным простодушиВнем и непосредственностью, наглухо закрывала все лицо, не оставляя ни щелочки, ни зазора»141. Маска, иначе говоря, была на вид столь органична, столь безупречна, что отличение ее от лица как раз и составляет главную проблему, основу игВнровой ситуации.

Замечательно, что у Крокетта даже раньше, чем были-небылицы, рассказываемые от его лица, легли на бумагу в виде печатных текстов, возник театральный "дублер». ПортВнреты, украшавшие впоследствии "Альманахи Дэви Крокетта», изображали, как правило, не его, а актера Джеймса Хэкета в гриме и костюме драматического персонажа Нимрода Уайлд-файра (Нимрода Молнии), прототипом которого был или считался Крокетт. Этот факт был широко известен и, похоВнже, никого не смущал.

Пьеса Джеймса Кирка Полдинга "Лев Запада, или ПоезВндка в Вашингтон» (постановка впервые осуществлена в Нью-Йорке в 1831 г.) победила в конкурсе на лучшую нациоВннальную комедию. Для Джеймса Хэкета, который еще в 1820-х годах прославился созданием на iене комической

141 Rourke С. Davy Crockett. P. 32.

94

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

маски "типичного американца» (Влянки»-Джонатана), роль Нимрода Уайлдфайра стала высшим достижением долгой карьеры. Именно Хэкет-Уайлдфайр впервые произнес со iены знаменитое и с тех пор неизменно приписываемое лично Крокетту: "Я тАФ полулошадь, полуаллигатор, чуток землетрясения да щепоть парохода...» На протяжении 1830тАФ 1850-х годов пьеса кочевала по Соединенным Штатам, с огВнромным успехом прошла в Европе, при этом текст ее постоВнянно подвергался изменениям, а нередко импровизировался актером прямо на iене, на манер "фронтирного» сказа. В деВнкабре 1833 г. в Вашингтоне состоялся бенефис Хэкета, для полковника-конгрессмена и его друзей в театре по этому случаю была заказана ложа. Тогда-то и наступил миг, ради которого даже более чем ради спектакля, собралась публика. Джеймс Хэкет в образе Нимрода Уайлдфайра со iены расВнкланялся с Крокеттом в образе самого себя тАФ издалека, в шутку, но со всею почтительностью. Зал же в момент апоВнфеоза взорвался аплодисментами.

Публичный образ, материализованный в театральной (или текстовой) маске, и собственное лицо в случае Крокетта поВнстоянно пребывали в состоянии конкуренции, спора за перВнвенство, при этом лицо слишком часто заслонялось образом. Самому виновнику метаморфоз это внушало смешанные чувВнства гордости и обиды142. В качестве мотива, подвигшего его к написанию автобиографии, Крокетт называет жажду спраВнведливости: стремление вернуть отчужденную собственность тАФ "авторизовать» образ самого себя. "Некто, имени которого я не знаю и знать не хочу, тАФ поясняет он в предисловии, тАФ уже сделал мое имя и образ всеобщим посмешищем тАФ ради денег не только описал мою жизнь, но описал ее моим якобы гоВнлосом и от моего имени!» (с. 6). Действительно, "Забавные истории и заметки о жизни полковника Дэвида Крокетта из Западного Теннесси» (написанные от первого лица) вышли в 1833 г. из-под пера некоего Мэтью Кларка, служившего чиВнновником в палате представителей Конгресса и время от

142 Элемент актерства настолько органично присутствовал и в споВнсобе существования, и в манере общения Крокетта, что иные биограВнфы предполагают даже, что поездка в Техас зимой 1836 г. была с его стороны полубессознательным выбором театрально-эффектного финаВнла жизни (сказалась, возможно, горечь провала на выборах тАФ гордец не терпел поражений!). Во всяком случае, в качестве персонажа собственВнной автобиографии Крокетт заявляет следующее (попутчику по дороге в Техас): "Я думаю, уж лучше красивая смерть на миру, чем праведная жизнь в безвестности. Про многих людей помнят, как они умерли, а не как жили» (с. 252).

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

95

времени услужавшего вигам в качестве партийного публициВнста. Тогда-то Крокетту и пришлось впервые столкнуться с собственной маской, которая к тому же попыталась заговоВнрить его голосом, то ли льстя оригиналу, то ли его пародируя. Сочинение Кларка оказалось очень популярным и широко перепечатывалось. Считается, что именно это обстоятельство и побудило самого Крокетта (в содружестве с неким Томасом Чилтоном) взяться за автобиографию, которая вышла в свет в 1834 г. под названием "Рассказ о жизни Дэвида Крокетта из штата Теннесси». Вдогонку "рассказу» был опубликован "ОтВнчет о путешествии полковника Крокетта по северным и восВнточным штатам» (1835), написанный от имени полковника, но, по-видимому, не им самим (впрочем, фактическая канва, на которую "отчет» опирается, тАФ трехнедельный предвыборВнный вояж, совершенный Крокеттом в мае 1834 г. по северо-востоку США, тАФ сомнений никогда не вызывала). Уже посВнле смерти Крокетта в свет вышла еще одна книга под его именем: "Подвиги и приключения полковника Крокетта в Техасе, описанные им самим». Ее сочинителем, вопреки заВнявленному в названии, был вовсе не Крокетт, а некто Ричард Пенн Смит, который, как считается, составил книжку чуть ли не за одну ночь по заказу филадельфийской издательской фирмы Кэри и Харта, ранее уже публиковавшей книги "про Крокетта». Получив из Техаса печальную весть о гибели геВнроя, издатели понадеялись, что новая публикация, если с ней поторопиться, поможет распродать залежавшиеся на складе экземпляры предыдущей книги (ВлОтчета о путешествии»). Пенн согласился и, опираясь на пару писем, полученных Кэри и Хартом от Крокетта из Техаса, кое-какую вспомогаВнтельную литературу, а также байки и анекдоты из книги поВнпулярного юмориста О. Лонгстрита "iены из Джорджии», сработал недостающий фрагмент автобиографии исключительВнно быстро, придав ему вид дневника. Дневник якобы велся Крокеттом до последнего часа, а позже был найден среди разВнвалин крепости Аламо неким Чарльзом Т. Билем, который затем переслал рукопись для публикации Алексу Дж. Дюма-су (так, надо думать, американцы читали имя французского романиста, само использование которого в этом контексте могло бы, кажется, насторожить, но не было даже замечено). "Подвиги» разошлись молниеносно и действительно способВнствовали реализации залежавшегося тиража "Путешествия»143.

143 Наиболее популярные в XX в. издания, в том числе цитируемое нами, включают в себя эпизоды явно вымышленные или скомпилироВнванные на основе газетных текстов наряду с исходным

ВлПовествовани-

96

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Новый простор для развития легенды возник, когда ориВнгинал был (судьбой) устранен со iены. Первый "Альманах Дэвида Крокетта» вышел в Нэшвилле еще при его жизни, в 1835 г. После смерти героя выгодное начинание было подхваВнчено в Нью-Йорке, затем почти сразу в Бостоне, ФиладельВнфии и других местах. Стилизованный и приспособленный к потребностям широкой (по преимуществу мужской) аудитоВнрии образ Крокетта являл собой вариант мифического суперВнгероя: охотник, стрелок, драчун, игрок, бабник, шутник, пьяВнница, ненавистник негров, индейцев, скваттеров и прочих "чужаков». "Я ступаю, как вол, бегу, как лиса, плыву, как угорь, визжу, как индеец, дерусь, как черт, громыхаю, как землетрясение, в любви я как дикий бык и негритоса проглоВнчу тАФ не замечу, только голову маслом подмазать да уши заВнщемить». Шутки в стиле Крокетта не отличались изяществом: чтобы вылечить ручного медведя от желудочного расстройства, варит живьем индейца с приправой из жаб, ящериц, крокоВндильих хвостов и разных овощей; фермера, попытавшегося его надугь, заставляет под дулом ружья выкушать чайной ложкой лепешку коровьего навоза, и т.д. Чувство юмора рискует быть раздавленным под весом грубого самоутверждения тАФ остаетВнся удивляться тому, что популярная легенда о Крокетте вообВнще пережила унижение вульгарностью "Альманахов».

Но вернемся к началу автобиографии героя, которую он, как уже было сказано, открывает выпадом против конкуренВнтов и самозванцев, посягнувших на его самотождественность и право собственности на самого себя. Некий чужак-янки (имени М. Кларка Крокетт "знать не хочет») осмелился "не просто высказать свое обо мне суждение, но написать повеВнствование как бы от моего лица и моими словами». "Мне пришлось встречать сотни, даже тысячи людей, которые по этой обманной книге судили о том, как я выгляжу, как гоВнворю и каков вообще есть... Нижеследующее написано для того, чтобы исправить эти заблуждения и представить себя таким, каков я есть на самом деле» (с. 7).

В качестве публичного персонажа Дэви Крокетт сам себе неподвластен144, но и в качестве писателя он не вполне

ем» (A Narrative of the Life of David Crockett of the State of Tennessee. J.A. Shackford, S.J. Folmsbee (eds.). Knocksville: University of Tennessee Press, 1973).

144 По Сартру, подобная "дань игре» налагаема на всех торговцев товарами и услугами: "...их социальное положение состоит целиком из обряда, публика требует от них, чтобы они реализовали его как обряд; есть танец бакалейщика, портного, оценщика, которым они стараются

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

97

отождествляет себя с собственным текстом145\"146, определяя свою позицию довольно парадоксальным образом: "Не знаю ничего такого, что почтенные люди могли бы в моей книге осудить. Правописание? Так это не мое дело. Грамматика? Недосуг мне было ее учить, да и я претензий не имею. Порядок и манера? Так ведь я всего одну книгу и написал и прочел их немного, а потому в этом деле мало сведущ. Само авторство? Вот за это ручаюсь, за это буду держаться до последнего, не хуже воскового пластыря. Книга вся как есть тАФ моя собственная, до наималейшего вздоха, до послеВнднего слова». Одновременное утверждение и отрицание авВнторской претензии в этом пассаже завершается финальной фразой предисловия, по сути глубоко иронической: "Читайте сами и тАФ ставлю собственные уши против последней капли на дне рюмки тАФ еще до конца не дочтете, а уж улыбнетесь по-доброму, потом рассмеетесь от души и скажете: \"Вот он весь каков естьтАФ вылитый автор, ДЭВИ КРОКЕТТ\"» (с. 10тАФ11). Опознать и удостоверить подлинность автобиоВнграфического Я предоставлено читателю, с которым автор заключает что-то вроде пари (Влуши против последней капВнли») на предмет собственной убедительности. Исходное, букВнвальное соответствие героя самому себе проблематично и в конечном итоге не слишком важно сравнительно с неотраВнзимостью воздействия образа.

В пику фальшивым биографам и вольно плодящимся в печати гротескам, гиперболам и карикатурам Крокетт предВнлагает повествование "простое, честное, без затей» и в то же время приятно располагающее к себе читателя. Повторяя жест Франклина, он обещает публике двойную награду в виде полезной информации и удовольствия. Многословие и избыВнток (местами) подробностей автор просит отнести за счет собственной неопытности, зато ведь и читатель имеет возмож-

убедить свою клиентуру в том, что представляют не что иное, как бакаВнлейщика, портного, оценщика. Бакалейщик, который мечтает, оскорбиВнтелен для покупателя, так как он вовсе не бакалейщик» {Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2000. С. 94).

145-146 Манера письма Крокетта была действительно не вполне его собственной: его соавтор Томас Чилтон представлял в Конгрессе США штат Кентукки, был образован и, в отличие от Крокетта, "адел пером. Именно ему удалось передать диалектные неправильности речи Крокетта с завидным тактом, так что возникает впечатление естественной речи, тАФ это едва ли смог бы сделать самостоятельно литературно неискушенный человек.

4. Заказ № 1210.

98

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ность организовать чтение по собственному вкусу, выбирая из книги те части, которые больше понравятся (стратегия ненавязчивого, но действенного присутствия-отсутствия тАФ опять-таки в духе Франклина!).

Факты, фигурирующие в "охотничьих рассказах» (главы 10тАФ11 и 13тАФ15), составляющих значительную часть автобиоВнграфии, вполне жизнеподобны, но в то же время и восхищаВнют, и обескураживают чрезмерностью. Отнести ли ее за счет щедрости природы? щедрости воображения? тАФ сказать невозВнможно. Только стоит Крокетту убить громаднейшего медвеВндя, как его собаки уже заливаются лаем, загнав на дерево втоВнрого, между тем как где-то неподалеку бродит третий, за которым Крокетт посылает малолетнего сына, поскольку сам тем временем должен расправиться со вторым, а заодно и с четвертым, случайно высунувшимся из зарослей. ПовествоВнватель охотно (даже слишком) делится с читателем цифраВнми тАФ количеством пройденных миль, преодоленных препятВнствий, убитых животных, а также месяцев, недель, дней и минут(!), в течение которых установлен тот или иной охотВнничий рекорд: "...охотились неделю и убили за это время семнадцать штук, все как на подбор»; "...пятьдесят восемь за осень и зиму, да за один только весенний месяц тАФ сорок семь, итого тАФ сто пять медведей, и это меньше чем за год» и т.д. "Перебор», пережим, перехлест всегда и здесь можно подоВнзревать, как и при описании других подвигов. К примеру, Крокетт рассказывает, как ему случилось ночевать в мороз в зимнем лесу, к тому же, после "купания» в полынье, в мокВнрой одежде. Голодный, усталый, совсем без сил, он решает "спасаться до последнего, чтобы в случае смерти некого было винить». "Вижу, стоит дерево в обхвате фута два, ствол соВнвершенно голый, а высотой не менее тридцати футов. ВзбиВнраюсь я до нижней ветки, обхватываю ствол руками и еду вниз до земли тАФ и ноги, и руки с внутренней стороны очень даже славно согревались. Так я лазил вверх-вниз до рассвеВнта, и сколько раз пришлось "езть, сколько съехать, не поВнмню, только, думаю, никак не меньше ста» (с. 137). Здесь на несколько строк тАФ целых три "почти точные» цифры, создаВнющие как впечатление достоверности, так и повод для подВнразумеваемого торга с читателем (Влне может быть, чтобы сто!» и т.д.). "Наличная стоимость» истины определяется не соотВнветствием факту, который ведь все равно никто удостоверить не может, а соглашением с адресатом, в той мере, в какой он расположен и склонен к "торговой игре».

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

99

Ритор для масс

Долгое время Крокетт не подозревал ни о своем истинВнном таланте, ни тем более о его политическом применении, тАФ именно до того самого момента, когда в 1821 г., став невольВнным участником избирательной кампании, поднялся однажды, чтобы сказать речь, и... понял, что забыл все нужные слова. Тогда он рассказал навскидку несколько анекдотов, которыВнми и понравился публике больше, чем записные ораторы, с которыми не имел надежды состязаться.

Автобиография пестрит описаниями ситуаций общения Крокетта с "электоратом». При этом рассказчик упорно и простодушно подчеркивает свое невладение нормами форВнмальной речи и неумение употреблять ученые слова (такие, как неизменно закавычиваемые "правительство», "корпораВнция» или выражения вроде "отправлять правосудие»). ОтсутВнствие знаний и риторических навыков, необходимых полиВнтику, всякий раз компенсируется с лихвой тонким и точным ощущением аудитории, умением уподобиться ей, установить с ней контакт "на короткой ноге» и в то же время идти все время на шаг впереди адресата, предвосхищая его нехитрые потребности. Этим своим талантом полковник определенно любуется, предлагая вниманию читателя следующие, наприВнмер, пикантные признания: "...когда я вел политическую камВнпанию, я старался, чтобы у всякого, с кем я общался, отноВншение после встречи осталось не хуже, чем было до. А потому я заказал себе просторную охотничью рубашку из оленьей кожи с парой большущих карманов... В одном носил изрядВнную пачку жевательного табаку, в другом бутылку с выпивВнкой тАФ я ведь знал, что если предложу кому выпить, тот чеВнловек обязательно ради выпивки выплюнет табачную жвачку, зато после того, как он из бутылки глотнет, я тут как тут с новой. И он от нашей встречи не будет ни в каком убытке и расстанется со мной в преотличном настроении...» (с. 128). Не исключено, что легендарная куртка была придумана постВнфактум, не столько для теннессийских избирателей, сколько для читателей автобиографии тАФ как символ определенной тактики общения: я тАФ зеркало твоего желания. Только вот кого в данном случае считать адресатом Крокетта? Простака из деревенской глухомани, осчастливленно отдающего свой голос за глоток самогона и табачную жвачку? Или читателя автобиографии, предположительно более изощренного, споВнсобного оценить безотказный, при всей простоте, самореВнкламный ход? Снова и снова в автобиографии воспроизво-

100

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

дится процедура игрового отличения себя-лица от себя-актера, чем достигается характерная для небылицы свобода движеВнния в зазоре между фикцией и фактом.

Крокетт последовательно подчеркивает свою "простоту», аутсайдерство в политике, непричастность к хитросплетениВням интриг и вооруженность исключительно "природным» разумением. В этой позе нельзя не увидеть реакции (поразиВнтельно, кстати, оперативной) на смену характера политичесВнкого представительства, а заодно и преобладающего типа риторики в американском обществе. Общество в целом предВнставляет теперь не джентльмен, умеющий красиво говорить и логически убеждать, тАФ попечение о своих интересах масса передоверяет собственным выдвиженцам или людям, готовым играть такую роль. Эндрю Джексон в 1829 г. выиграл презиВндентские выборы у Джона Квинси Адамса, обращаясь не столько к гражданам, сколько к зрителям, видевшим в нем самих себя. С годами публичный политический дискурс все более обретал "развлекательный», театрализованный характер.

Снова и снова Крокетт описывает в автобиографии неВнхитрый "фокус», устойчиво обеспечивающий ему успех: тяжеВнловесно-серьезному содержанию речей оратора-конкурента он противопоставляет отсутствие содержания. В интонациях, с какими автобиограф описывает эти повторяющиеся ситуации, переплетаются жалостливое самоуничижение и горделивое самоутверждение. "Я понял, что мне не отвертеться, и решил, что начну, а там коли вывезет, так вывезет. Я встал и сказал людям, что они-то небось и сами знают, чего мне от них надо, а если не знают, пусть послушают. Мне от них нужны голоВнса, и пусть они держат ухо востро, не то оглянуться не успеВнют, как все отдадут за меня. Но хуже всего было то, что про Правительство мне им сказать было вовсе нечего. Я говорил, говорил, сколько мог, но в конце концов вроде как задохнулВнся, будто челюсть у меня свело, а рот набит сухой маисовой кашей. Но люди все равно стоят и смотрят во все глаза, слуВншают, раскрыв рот» (с. 108).

Здесь Крокетт как бы сам становится зрителем и созерВнцает с простодушным изумлением Крокетта-актера. ПрироВнда притяжения к нему человеческой массы, которой он и сам тАФ "типичный представитель», для него загадочна: то, что им изнутри переживается как провал, необъяснимым образом оборачивается пиком торжества. Слово, с трудом выкарабкиВнвающееся из немоты, оказывается, применительно к обстояВнтельствам, успешнее гладко-воспитанной речи. С другой стоВнроны, и манипулятивная игра, не пряча себя, а выставляя

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

101

напоказ, неожиданным образом оказывается тем более эффекВнтивной. "...А под конец я им сказал, что я вроде того парня, который стоял у дороги да колотил в пустую бочку, а прохоВнжий его спрашивает: ты что это делаешь? Было, отвечает парень, в бочке давеча немного сидру, так может, еще чего осталось? Только вот беда, если и осталось, наружу не идет. И у меня тоже, говорю я им, была давеча в запасе пара слов, и не все поди еще истратил, да только наружу больше не идут. Они так и грохнули тАФ смеются, а я им еще шутку ввернул, не хуже первой, распотешил так, что первый сорт, на том поставил точку, сел, поблагодарил за внимание. Потом еще добавил, что во рту у меня сухо, как в пороховнице, и похоВнже, теперь самое время горло промочить, встал и пошел поВнближе к выпивке, а за мной почти вся толпа. И это я праВнвильно сделал, потому как знал, что мой соперник тоже своего не упустит: тут как тут тАФ завел речь про ПравительВнство. Только мало кто остался его слушать, вся толпа тАФ вокВнруг меня, так и выпивали себе да байки рассказывали, покуВнда он речь держал» (с. 141тАФ142).

В другой ситуации, еще более дотошно и красочно опиВнсанной в автобиографии (глава 22 "Как я перехитрил янки»), полковник держит речь перед избирателями, но чувствует, что слушают его плохо: слишком сух предмет, каковым является "национальное благосостояние». Альтернативной митингу точкой притяжения служит салун некоего Джоба Снелла, известного верткостью и прижимистостью (настоящий янки!) и угощать кого-либо в кредит решительно не расположенного (мелом над стойкой бара начертано: "Плати сегодня, повеВнрю завтра»). "Народная любовь, бывает, зависит от пустяков тАФ в тот раз цена ей была ровно кварта новоанглийского рому, ни больше, ни меньше», тАФ констатирует оратор-автобиограф. Денег на "решающую» кварту, увы, нет. Тогда Крокетт, приВнвыкший решать неразрешимые вопросы практически, вскиВндывает на плечо ружье, отправляется в соседний лесок и четВнверть часа спустя возвращается с добычей тАФ енотом. Цена енотовой шкурки в тех местах тАФ ровно на кварту рома. "Мои избиратели разом столпились вокруг меня с криками: \"Ура Крокетту! Да здравствует Крокетт!\" Вижу, дело уж по-иному поворачивается, и давай рассказывать им байки, чтобы приВнвести в доброе расположение духа. Выпили все, на сколько хватило енота, и пошли на улицу, и опять я давай агитироВнвать, а настрой-то уж не тот, что прежде, теперь все не прочь послушать, чем это я могу поспособствовать процветанию нации. Только я еще и половины не рассказал, как один

102

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

избиратель предложил поставить на голосование: слушать дальше или сперва пропустить еще порцию, вдогон первой, Джоб-Снеллова кукурузного пойла. Поставили на голосоваВнние, приняли предложение единогласно. Кто за, кто против, даже и считать не пришлось, все встали и пошли на переВнрыв в салун, я тоже. Иду и соображаю, что ведь судьба наВнции на данный момент зависит от того, удастся мне или не удастся подстрелить второго енота. Стою я у бара, гляжу с тоской на Джобово правило прямо у себя перед носом, поВнтом вдруг опускаю глаза тАФ глядь, а край енотовой шкурки торчит меж бревен, прямо под стойкой. Это Джоб второпях ее туда сунул да и забыл. Я дерг за край тАФ шкурка мне пряВнмо в руки, как к законному хозяину. А я ее на прилавок тАФ хлоп, и Джоб, ни о чем не подозревая, подвигает мне новую бутылку. Избиратели ее опростали с особым удовольствием, тем более что кое-кто углядел мой фокус со шкуркой, и опять пошли мы все на митинг обсуждать национальные проблемы.

Уж не знаю почему, только избирателей скоро опять обуВняла жажда, и ничего уже им не помогало, пришлось опять устраивать перерыв, и мы опять пошли в салун, и енотовая шкурка, по счастью, опять торчала меж бревен, как будто Джоб ее туда нарочно совал, чтобы меня поддразнить. Я ее, не будь дурак, на прилавок, само собой, нам следует ром, и чтобы мне лопнуть, если до вечера мы за эту единственную шкурку не получили десять кварт, и это от парня, которого в наших краях считали вострым, как шило, и хватким, как стальная ловушка.

Эта-то шутка мне потом и обеспечила избрание, потому что о ней в два счета распознали другие избиратели и едиВннодушно среди себя постановили: кто в торговом деле обоВншел Джоба Снелла, тот перед самим чертом не спасует, а для Конгресса это очень подходяще». "Как прошли выборы, тАФ добавляет Крокетт, тАФ я послал Снеллу деньги, сколько приВнчиталось за ром, и расстарался так, чтобы о посылочке проВнслышали избиратели. Джоб от денег отказался, а мне прислал сказать, что ему оно даже полезно, чтобы его иной раз надуВнрили, этак мозги не тупятся. Уж после я узнал, что он мою хитрость тогда же заметил и счет за ром успел выставить моему конкуренту, тот про национальные проблемы так заВнговорился, что счет за выпивку хорошенько и не разглядыВнвал» (с. 226-232).

Рассуждения "про национальные проблемы» у Крокетта почти всегда упоминаются со снисходительной иронией тАФ это явно не то, что способно увлечь провинциальную ауди-

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

103

торию, хотя, с другой стороны, она отнюдь не настолько глупа, чтобы покупаться просто на выпивку. Симпатии изВнбирателей обеспечивает не что иное, как мастерство, посредВнством которого "формальная» коммуникативная ситуация (претендент на политический пост излагает свои взгляды на "процветание нации») обращается в игровую147. Разве за "пойло» получает он дополнительные голоса? Конечно, нет тАФ за вдохновенно найденный "подход». А также за беiеремонВнно-юмористическое "понижение» авторитета политики и политиков, закона и законников, "асти и людей "асти, что всегда импонировало и импонирует демократической аудитоВнрии. Крокетт одновременно играет политика и является политиком, представляя во "асти неискушенную публику-массу, людей "как ты да я». Он шут, но он и вполне серьВнезен в своем шутовстве.

Описанная выше ситуация, похоже, не выдумана (Джоб Снелл упоминается в автобиографии еще не раз) и в то же время откровенно стереотипизирована, она могла быть позаВнимствована из любого сборника "небылиц» и анекдотов, могла и перекочевать туда. Ситуации, в которые попадают Крокетт и лица, с которыми он соприкасается, с поразительной легВнкостью отливаются в готовые формы и типы. При чтении автобиографии впечатление жизненной достоверности описыВнваемого странным образом перемежается с ощущением искусВнственности, фиктивности, вторичности.

147 О дешевой напыщенности, высокопарности, цветистости америВнканского ораторского стиля Токвиль писал так: "...они (американские политические ораторы. тАФ Т.В.) беспрестанно погоняют свое воображеВнние, заставляя его чрезмерно напрягаться и разбухать, и, достигая таВнким образом гигантских размеров изображения, они нередко отказываВнются от подлинного величия» (Tocqueville A. de. Op. cit. P. 361). В чрезмерности "воспарения» Токвиль видит потакание вкусам толпы, жаждущей грандиозного, тАФ в результате, считает он, происходит взаимВнное развращение ее и оратора. Еще, впрочем, вопрос: насколько наиВнвно американская "толпа» воспринимала эти риторические упражнения? Сам же Токвиль подмечает, что временами в американской практике серьезная речь неотличима (особенно "без достаточной осведомленноВнсти о предмете и о декламаторах») от комического ораторства, речи гроВнтескно-пародийной, предназначенной более для развлечения, чем для информации публики (т.е. жанра, известного как "buncombe»). И для оратора, и для внемлющей ему аудитории серьезность не отделена от игры непроходимой гранью. Также и в популярном театре США в XIX в, торжественная патетичность нередко балансировала на грани пародии, напряженная эмоциональность переплескивалась в карикатуру тАФ и неВнредко воспринималась аудиторией двояко.

104

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Не только слушатель рассказов Крокетта, но и читатель его автобиографии снова и снова оказывается в ситуации, когда не знает, как реагировать. "В мире, полном непредВнсказуемого, где все нормы были обозначены крайне неопреВнделенно или слишком явно, читатели легенд Крокетта никогда не были полностью уверены, смеяться им или аплодировать, не знали наверняка, являлось ли то, что они увидели или услышали, замечательным или ужасным, нелепым»148. "НеоВнпределенность» и "непредсказуемость» в данном случае опиВнсываются Д. Бурстином как характеристика мира, в котором обитали и Крокетт, и читатели его легенд. Но с тем же усВнпехом их можно трактовать и как эффект описываемой нами риторической условности.

Приведем в качестве еще одного примера эпизод, охваВнтывающий целую главу (ВлКукольное представление в Литл-Роке»). Осенью 1835 г. Крокетт направляется в Техас и, проВнезжая через Арканзас, останавливается в городке Литл-Рок. Внимание его привлекает толпа людей у местного салуна, и первое, что "естественно» приходит ему в голову, тАФ это поВнклонники его политических дарований собрались, прослышав о его приезде. Но нет, оказывается, граждане Литл-Рока встречают заезжего кукольника. С нетерпением ожидаемое представление оказывается под угрозой срыва по причине столь же нелепой, сколь и заурядной: партнер кукольника, скрипач, запил и обязанности свои отправлять неспособен. Гнев народа, чувствующего себя уязвленным в святая свяВнтых тАФ "достоинстве» и законном праве на "разумное развлеВнчение», нарастает и грозит уже излиться в линчевание несчаВнстного артиста, но в этот момент к салуну подкатывает еще одна повозка. В повозке тАФ почтенный пожилой проповедник, при нем тАФ "сундук с книжками и брошюрами его собственВнного сочинения» (Влон был писатель, вроде меня», поясняет в скобках Крокетт). В качестве распространителя душеспасиВнтельной литературы проповедник явно не слишком удачлив, и причина неэффективности его усилий, критически замечает повествователь, тАФ в надмирном самозабвении, с каким он исВнполняет свой долг, полагая "всю землю своим алтарем и все человечество тАФ паствой». Пастырь "слишком сосредоточен на собственной праведности» и слишком равнодушен к внешВнней стороне своей проповеди, а она, авторитетно назидает Крокетт, в миру много значит!

Почтенного путника хозяин салуна приветствует с неожиВнданным энтузиазмом тАФ в надежде, что тот подменит скрипача

Бурстин Д. Цит. соч. С. 422.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

105

во время кукольного представления. Этой перспективой проВнповедник поначалу озадачен и возмущен, но потом соглашаВнется из гуманитарных соображений (сочувствуя больной жене кукольника и пятерым голодным детям тАФ похоже, мифичесВнким!). Он ставит лишь одно условие: что будет играть за ширмами, невидимо для публики. Представление начинаетВнся, идет своим чередом, публика довольна, градус веселья нарастает тАФ настолько, что от неосторожного движения ширВнма падает и глазам зрителей предстает проповедник, самозабВнвенно пиликающий на скрипке. Тот, однако, оказывается на высоте положения: кукольное представление плавно перехоВндит в проповедь на тему о том, что коммерция тАФ одно, а благотворительность тАФ другое; получив уже за свои деньги кое-какое удовлетворение, не согласятся ли зрители вознаВнградить многодетного кукольника дополнительными доброВнвольными пожертвованиями? Таковые тут же и собираются в шляпу проповедника (с. 242тАФ262).

ВлМизанiена» с участием проповедника, учителя мудроВнсти, и кукольника, поставщика удовольствия (где второй отВнкровенно тАФ может быть, небескорыстно? тАФ подыгрывает перВнвому), уже сама по себе выразительна, но "звездная» роль в комедии, как нетрудно догадаться, зарезервирована за самим Крокеттом. В свой черед он выступает на аванiену, предВнстает перед публикой "в качестве зрелища, не менее великоВнлепного, чем Панч и Джуди». Рассказав пару "фирменных» богатырских "небылиц», Крокетт демонстрирует легендарную меткость стрельбы (обеспеченную за счет ловкого подлога, механизм которого тут же подробно описывается), а потом переходит к главному аттракциону тАФ политической речи, которая представляет собой подробное описание разнообразВнных трюков и видов надувательства, используемых политиВнками для добывания голосов. Иные из этих ухищрений Крокетт характеризует презрительно, хотя очевидно, что больВншинство умело и охотно использует сам, как, например, слеВндующие: "Щедро угощайте, пейте со всяким... Обещайте все, о чем попросят, и сверх того, если сможете что придумать... Будьте готовы по всякому случаю и даже без всякого случая произнести длинную речь, можно без всякой темы...»

Речь Крокетта звучит как сатира... И в то же время поВнхожа на серию полезных советов. Тем более не ясно, что именно слышит аудитория: моральные разоблачения или точВнное описание правил игры? Возможно, и то и другое. НевозВнможно отделаться от ощущения, что обе стороны ирониче-

106

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ски подыгрывают друг другу149 и расстаются донельзя друг другом довольные. Во всяком случае, в завершение главы Крокетт исключительно высоко тАФ то ли с иронией, то ли без тАФ отзывается о гражданских добродетелях жителей Литл-Рока. Мы же, читающие автобиографию, можем, если хотим, самодовольно наслаждаться собственным превосходством над "этими простаками». Только, может быть, напрасно?

Подобно тому как падающая ширма разрушает iеничесВнкую иллюзию, но не лишает зрителей удовольствия от зреВнлища, тАФ разоблачительная речь Крокетта обнажает манипу-лятивные приемы политиков, но не лишает их действенности. В качестве публичного политика он сам сродни одновременно и шоумену-кукольнику, и учителю-проповеднику, тАФ соедиВнняет в себе того и другого, но обоих и превосходит. СпециВнфическое обаяние автобиографии Крокетта связано как раз с тем, что в истории, преподносимой от начала до конца в качестве "доподлинной», мы на каждом шагу подозреваем преувеличения, небуквальность, невсамделишность, игру, но точно определить их природу и меру не можем. Взамен поВнзнаний (отсутствующих) и принципов (декларативных) КроВнкетт демонстрирует чувство юмора и способность творчески, гибко, инициативно реагировать на обстоятельства, успешно их использовать. Слушатели и читатели Крокетта тАФ и те, кто простодушно восхищается им, и те, кто потешается над ним свысока, тАФ в своем воображении и в его "ироическом» лице осваивают новую для себя "границу» тАФ мир политики и отВнношения "асти.

4. Ф.Т. Барнум. Гений саморекламы

Это факт, но даже если бы это было не так, недурно звучит как пубВнличное заявление.

Ф.Т. Барнум

Автобиография была не единственной книгой Финеаса Тейлора Барнума, но, безусловно, самой известной. ОпублиВнкованная впервые в 1855 г. под названием "Жизнь Ф.Т. Бар-

149 Речь вызывает восторг публики, призывы продолжить возлияния и возобновить кукольное представление. "Тогда кукольник опять приВннялся дергать за проволочки, в точности как правительство дергает за свои, и вечер прошел приятно и с пользой».

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

107

нума»150, она совокупным объемом тиражей в Соединенных Штатах позапрошлого века конкурировала только со Святым Писанием. Автор неустанно заботился о предоставлении пубВнлике все новых вариантов собственного жизнеописания тАФ дополненных, исправленных, распространенных, сокращенВнных, совсем кратких, карманных, к тому же год от года приВнятным образом дешевевших. Книга распространялась и в розницу, и по подписке, и иными, подчас весьма изобретаВнтельными, способами тАФ ее, в частности, продавали при входе в цирк Барнума (тем, кто посещал цирк впервые, автобиоВнграфию вручали бесплатно вместе с билетом). По воспомиВннаниям очевидцев, народ расходился с представления, как с молитвенного собрания, тАФ каждый с томиком под мышкой. Книга с успехом расходилась и в Европе тАФ не только на анВнглийском, но и на французском, немецком, шведском, голВнландском языках.

Первый вариант своего жизнеописания Барнум опублиВнковал в сорок пять лет, по поводу чего скептически настроВненный рецензент не преминул съязвить: "Было время, когда считалось, что надо прежде прожить жизнь, лишь потом наВнчать продавать ее, что надо прежде кем-то стать или нечто совершить»151. Критик мог иметь в виду (скорее всего, и имел в виду) Франклина, который сел за воспоминания, уже став американской и европейской знаменитостью. Барнум сочиВннял книгу по Франклинову образцу тАФ самоутвердительную и воспитательную, но при этом имел в виду воспитание не столько будущих поколений, сколько современных потребиВнтелей, зрителей собственных шоу. К тому же, в отличие от природного просветителя Франклина, он был природным коммерсантом: жить для него значило продавать, а продаВнвать тАФ в полную силу жить: и азарт, и сладость жизни БарВннум находил в самом процессе торговли.

Основатель американского шоу-бизнеса и отец американВнской рекламы был оригинальной личностью и в то же время был до странности мало озабочен собственным Я, тАФ довольВнный и гордый исключительно тем, что жил для публики, ради публики и за счет публики. Профессиональный продавец

150 Более поздняя версия получила название "Борения и победы». Далее при цитировании страницы указаны в тексте по изданию: Barnum P. T. Straggles and Triumphs, or Fifty Years\' Recollections. Buffalo: The Courier Co., 1875.

151 Hams N. Humbug. The Art of P.T. Barnum. Boston: Little, Brown and Co., 1973. P. 225.

108

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зрелищ, он никогда не упускал случая самому побыть зрелиВнщем тАФ выйти на iену или сделать круг по арене. В автобиоВнграфии он рассказывает, как однажды какой-то человек заВншел в кассу Американского Музея, купил билет и попросил билетера показать ему Барнума. Оглядев со всех сторон слуВнчившегося хозяина Музея, посетитель покинул заведение со словами: "Вот и ладно. За такое и заплатить не жалко». К концу своей долгой жизни этот человек настолько преуспел в преобразовании себя в товар, что в ряде ситуаций вынужВнден был доказывать, что он не только торговая марка и не только название знаменитого циркового предприятия. ПоВнследнее обстоятельство, по-видимому, не могло его не разВндражать, но в то же время служило источником специфичеВнского удовлетворения. Для нас в данном случае существенно то, что, фиксируя свой опыт шоумена в автобиографии, Бар-нум создавал и создал специфическую форму письма, котоВнрая предполагала и специфическую манеру чтения. Манеру эту, как справедливо отмечает Дж. Уик, он нашел и воплоВнтил в своей практике шоумена, а затем "демонстрировал и раВнстолковывал публике до тех пор, пока она не овладела ею сама»152. Природу и характер этой манеры общения мы далее постараемся рассмотреть.

Янки из Коннектикута

Свое жизнеописание уже состоявшийся американский кумир начал, как и положено, с обстоятельств рождения и раннего детства: "Я родился в городке Бетел, штат КоннекВнтикут, 5 июля 1810 года» (с. 25). Именно из штата КоннекВнтикут в Новой Англии происходили, как считалось, самые шустрые из шустрых "янки». Эту стереотипную роль Барнум охотно и сознательно разыгрывал в жизни, причем был в ней исключительно органичен, тАФ свою автобиографию он в итоВнге посвятил "Всеобщей нации янки, принадлежностью к коВнторой горжусь».

Воспоминания Барнума, как и автобиография ФранклиВнна, тАФ повесть о самосозидании. Как и Франклин, он подчерВнкивает, что воспитанием и образованием обязан не столько институтам, традиционно за это ответственным (семье, шкоВнле, церкви), сколько личному опыту и "школе жизни». Ав-

152 Wicke J. Advertising Fictions. Literature, Advertisement, and Social Reading. N.Y.: Columbia University Press, 1988. P. 56.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

109

торитет старших и опора на наследственную мудрость в этом опыте кое-что значили, но образом, явно нетрадиционным. Так, дед героя (Финеас Тейлор Барнум-старший) был мироВнвым судьей, человеком, уважаемым в деревне, но, кроме того, слыл большим шутником и внуку оставил не богатство, а практический урок жизненного поведения. Урок имел харакВнтер розыгрыша, который длился несколько лет. Барнум-млад-ший сызмала был уверен в том, что является собственником ценнейшего участка земли, что во "адение дедовым даром он должен вступить по достижении совершеннолетия. Все годы детства его поддерживали в этом убеждении и сам дед, и отец, и все домашние, и даже соседи. Каковы же были поВнтрясение и разочарование десятилетнего мальчика, когда, добВнравшись наконец до заветного участка, он обнаружил перед собой бесплодную и бесполезную болотистую пустошь! На годы растянувшаяся "практическая шутка» была, безусловно, жестока по отношению к младшему члену семейства. Но именно рассказом о ней открывает Барнум свою автобиограВнфию, и в рассказе этом (как и в рассказе Франклина о "надуВнвшем» его губернаторе) нет и тени горечи и обиды. В свете позднейших опытов жизни очевидно, что "шутка» заключаВнла в себе не так злой умысел, как своего рода прививку от излишнего простодушия (больших ожиданий на пустом месВнте) тАФ эффективный, хотя и небезболезненный урок рыночВнного поведения, в рамках которого слепая доверчивость тАФ опасный изъян, а трезвая проницательность взгляда тАФ ценВнная добродетель.

Обман, его разоблачение и последующая переоценка как розыгрыша (замечательного даже и с точки зрения жертвы) занимают в автобиографии стратегически важное место тАФ освещаются как "обряд перехода», приобщения к взрослому, торговому, мужскому сообществу. В следующем "классе» жизВнненной школы партой Барнума станет прилавок. "Торговля оказала большое "ияние на мой характер и всю мою будущВнность». Интересно, что больше и прежде всего торговля ассоВнциируется для него на этом этапе с духом комизма, иронии и состязательности: "Я оглянуться не успел, как моя лавка преВнвратилась в нечто, вроде клуба: тут и трибуна для местных говорунов, и подмостки для всякого рода розыгрышей и зреВнлищ. Своей всегдашней (и нельзя сказать, чтобы умеренной) склонностью к смешному я, по крайней мере отчасти, обязан опыту, нажитому в юные годы, в бытность деревенским торВнговцем. В лавке, этом любимом пристанище шутников и осВнтроумцев со всей округи, царило большей частью простодуш-

по

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ное и искреннее веселье. Здесь происходило немало умориВнтельных iен, в иных из которых я участвовал сам, хотя чаще предпочитал роль слушателя и зрителя» (с. 52тАФ53).

Даже в скромном деревенском варианте торговля подраВнзумевает живой обмен, который легко оборачивается жульВннической подменой: "Скорняки подшивали к дрянному меху чуть-чуть наилучшего и продавали нам шапки якобы из бобра. Зато и мы не отставали: намешаем, бывало, разных сортов чая или спиртного и придумаем имя позавлекательнее» (с. 33). Граница между обманом и преувеличением, обманом и эфВнфективным рекламным ходом в этой среде крайне неопредеВнленна, тАФ критерием, утверждает Барнум, могла быть только местная конъюнктура, принятые правила игры. "Открыв свое дело в Бетеле в 1831 году, я громогласно расхваливал свой товар, утверждая, что продаю его \"на двадцать пять проценВнтов дешевле\", чем любой из моих соседей. Я использовал в этом случае прием, настолько распространенный и привычВнный в торговле, что никого, я уверен, не обманул всерьез преувеличенностью своих обещаний: самому ярому поборнику нравственности недолго было впасть в заблуждение, перепутав мою рекламу со своей собственной» (с. 45). Чтобы не "обмаВннуться всерьез», назидает автобиограф, важно не доверять впечатлению, укреплять волю самодиiиплиной, опасаться абстракций и ни о чем не судить "вообще». В случаях, когда (и если) покупатель не уступает в ловкости продавцу, их обВнщение принимает весьма изощренный характер и становитВнся источником наслаждения для обоих.

Помимо торговли Барнум в молодые годы занимался организацией лотерей, книжных аукционов, а также издаВнтельской деятельностью. В качестве редактора (а заодно и распространителя) газеты "Глашатай свободы» он неодВннократно страдал за свободу слова, один раз даже сидел в тюрьме (выход на свободу сопровождался митингом, отрек-ламированным в ближайшем номере газеты как "Триумф наВнрода»). Но газета, увы, дохода не приносила, лотереи попаВнли под общественный запрет, а лавка обанкротилась. В течение нескольких месяцев тАФ как бы репетируя авансом один из самых блестящих этапов будущей карьеры тАФ Барнум путешествовал по восточным и южным штатам с маленькой цирковой труппой, которая состояла из жонглера, скрипача и чернокожего брейк-танцора, а называлась почему-то "НаВнучный театр». Труппа тоже вскоре распалась, но ни один из этих ранних опытов даром не пропал: именно мир "медиа», популярной политики, торговли и развлечений вооружил

Часть I. ВлИгра в доверие» как школа жизни.

111

Барнума коммуникативной стратегией, которая помогла ему в итоге "сделать себя».

Начало карьере шоумена положил нашумевший в 1835 г. "аттракцион» с Джойс Хет, негритянкой, в молодости якобы нянчившей самого Джорджа Вашингтона. В свои сто шестьВндесят с лишним лет, как сообщали газеты со слов Барнума (в порядке платной рекламы? любопытной информации? отВнкровенной "утки»? тАФ о том, как эти сообщения прочитываВнлись разными людьми, можно только гадать), старушка была на удивление бодра и рассудительна тАФ умела поддержать бесеВнду (Влособенно охотно со священнослужителями»), пела релиВнгиозные гимны, рассказывала поучительные случаи из жизВнни Вашингтона-мальчика. Публика реагировала на сенсацию с предсказуемым энтузиазмом: интерес к "древности» так удачно дополнялся апелляцией к патриотическому чувству! Желающих "за 25 центов, дети и прислуга бесплатно» лицеВнзреть няньку отца нации находилось достаточно в каждом городе, куда приезжал Барнум со своей подопечной. Когда же поток любопытных стал иссякать, в бостонской газете появилась саркастическая заметка за подписью "Посетитель», где высказывалось и обосновывалось сомнение в том, что Джойс Хет женщина и вообще человек. Вероятнее всего, предполагал подозрительный Посетитель, это искусный авВнтомат, сооруженный из китового уса, резины и множества пружин и приводимый в движение оператором, который одВнновременно чревовещатель. В результате "разоблачения» очеВнреди за билетами снова выросли, собрав и тех, кто жаждал посетить аттракцион вторично. Люди желали удостоверитьВнся, что их в прошлый раз не надули, или же убедиться, что надули, но тогда понять, каким именно образом и наскольВнко искусно. Увы, Джойс Хет вскоре умерла тАФ по заключению медицинской экспертизы, в возрасте не более восьмидесяти лет. А 25-летний Барнум понял, что открыл секрет (гарантиВнрованно успешный модус) общения с публикой и тем саВнмым тАФ жизненную стезю.

Его первым любимым детищем, истории которого посвяВнщена изрядная часть автобиографии, стал Американский музей в Нью-Йорке. Само заведение существовало и до БарВннума как почтенный, но скучный приют естественно научноВнго знания: "...дом казался мертвым, под стать скелетам да суВнхим змеиным кожам, в нем хранившимся» (с. 131). Барнум решил превратить Музей в аттракцион, для чего буквально вывернул его наизнанку: оборотил знание развлечением, не воспринимаемую широкой публикой ученость тАФ вызывающе-

12

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зазывной поверхностностью. Уже с улицы преображенный Музей воспринимался как зрелище. Фасад тАФ все четыре этаВнжа тАФ был разукрашен флагами, гигантскими изображениями птиц, животных и рептилий, вокруг горели яркие газовые фонари, а духовой оркестр на балконе издавал пугающий, зато совершенно бесплатный музыкальный шум (способ, объясняет в автобиографии Барнум, косвенным образом приВнманить публику к кассе: ведь ясно, что на большее и лучшее имеет право только купивший билет). Внутри здания посетиВнтеля ожидал резкий контраст: таинственно-темные галереи, закоулки, винтовые лестницы, загадочные фигуры и формы вдоль стен. Ассортимент зрелищ, предлагаемых музеем, был впечатляющ: "дрессированные собаки, ученые блохи, автомаВнты, жонглеры, чревовещатели, живые статуи и картины, цыВнгане, альбиносы, толстяки, великаны, карлики, канатоходцы, живые \"янки\", пантомимы, музыкальные номера, пение и танцы, панорамы, макеты Ниагарского водопада, Дублина, Парижа и Иерусалима, диорамы, изображающие Творение, Потоп, грот фей и шторм на море, впервые в Америке тАФ английский театр Панча и Джуди и итальянский Фанточини, механические фигуры, художественное дутье стекла, вязальВнные машины и прочие достижения механики, американские индейцы, изображающие на iене свои воинские и религиозВнные церемонии, тАФ все это и еще многое другое пользовалось исключительным успехом у публики». Перечисленные дикоВнвины тАФ каждая сама по себе тАФ не отличались изысказанно-стью, да и не они были предметом неусыпных измышлений, забот и расчетов директора Музея, тАФ не они, а те, кто приВнходил на них посмотреть. "Возбудить интерес и воображение публики, дать пищу толкам и всевозможным переживаниям» (с. 125) тАФ в этом он видел главную задачу, которую решал блестяще.

Барнум был мастером аттракциона, а не трюка, как его определит десятилетия спустя С. Эйзенштейн. Трюк, пояснял Эйзенштейн, опознаваем и ценим как достижение "абсолютВнное и в себе законченное», аттракцион же базируется "исВнключительно на относительном тАФ на реакции зрителя», здесь зритель является "основным материалом», его "оформление... в желаемой направленности» тАФ главной задачей153.

Итак, соль и оригинальность идеи Барнума заключалась не столько в самих пестрых зрелищах, сколько в их подаче,

153 Эйзенштейн СМ. Избр. произведения: В 6 т. М: Искусство, 1964. Т. 2. С. 271.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

113

коммуникативном сопровождении и обрамлении. Успех МуВнзея как зрелища был обеспечен небывало широкой, агрессивВнной изобретательной рекламной кампанией: Барнум, кажетВнся, одним из первых не только заметил, но и практически использовал интертекстовое, "интермедийное» качество совреВнменной коммуникативной среды. Сказать, что он не скупился на печатную рекламу, тАФ ничего не сказать: типографская краска, заявлял он в свое оправдание, тАФ "единственный наВнпиток, который любой человек может употреблять без ограВнничений» (с. 121). Такой подход шокировал многих, да БарВннум и сам сознавал вызывающую, почти скандальную новизну своего публичного поведения. Тем большее удовлетворение находил он в том, чтобы снова и снова испытывать и демонВнстрировать его эффективность: наблюдать за тем, как даже люди, критически или скептически настроенные, невольно идут у него на поводу, подыгрывают ему в его игре: "Я разВнмещал в газетах целые \"подвалы\", живописующие чудеса моего заведения. Люди отсталые в изумлении таращили глаВнза на человека, не жалевшего сотни долларов на объявление о выставке \"обезьяньих чучел\", но они же сами выкладываВнли по четвертаку за вход, а уж узрев собственными глазами редкостные и небывалые штучки, в изобилии наполнявшие-залы Музея, бывали не менее прочих посетителей поражены и очарованы и потом, придя домой, рассказывали о виденВнном взахлеб родным и соседям, чем опять-таки только споВнсобствовали рекламе моего бизнеса» (с. 131).

Достойным примером рекламной стратегии Барнума моВнжет служить эпизод с китами. Два китенка, выловленные в устье реки Св. Лаврентия, были закуплены для Музея. Уже операция по доставке их в Нью-Йорк, за семьсот миль, была "барнумизирована» (выражение самого Барнума) тАФ превращеВнна в рекламную акцию. Весь фасад пятиэтажного здания Музея был закрыт гигантским изображением кита154. Самих животных между тем везли по железной дороге в специальВнных емкостях, выложенных водорослями и до половины заполненных морской водой. Отчеты о продвижении вагонов приходили по телеграфу с каждой станции, а бюллетени с сообщениями вывешивались перед Музеем каждый час. Текст обеспечивал, таким образом, нарастающее предвкушение, едва

154 Тот факт, что рекламный плакат не упомянут в LV главе "Моби Дика» в ряду "чудовищных изображений китов», можно объяснить лишь тем, что Мелвилл как раз в этот период (в ноябре 1849 г.) отсутствовал в Нью-Йорке.

14

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ли не более захватывающее, чем само зрелище, тем более что оно-то в итоге и не состоялось. Китята погибли в дороге. Барнум заказал двух новых и, заплатив тысячу долларов нью-йоркскому городскому совету, устроил-таки в подвале Музея гигантский аквариум, куда по трубам закачивалась из залива морская вода. В этом аквариуме жил какое-то время маленьВнкий кит-альбинос, что выглядело бы, конечно, как гротескВнная пародия, будь знакомство Барнума с романом о Моби Дике хоть сколько-нибудь вероятно155.

Музей в целом, можно сказать, представлял собой огромВнный розыгрыш. В описании К. Рурк удачно раскрывается тактика Барнума-шоумена, его стремление активно ангажиВнровать, провоцировать любопытство и эмоции зрителей: "ЗаВндача состояла в том, чтобы снова и снова приводить посетиВнтеля в состояние изумления; он мог испытывать испуг или ошеломление, мог быть обескуражен или очарован тАФ так или иначе он должен был быть взят в плен, покорен. ПрогуливаВнясь по своим новым "адениям, Барнум на каждом шагу слыВншал нелепое хихиканье или беспомощный смех, созерцал отвисшие от изумления челюсти и указующие пальцы. По счастливой случайности или по наитию, но он нашел, обрел свою аудиторию тАФ простодушную, которая как будто только его и ждала: страдая от скуки, неприкаянности, недостатка вкуса, изначальной культурной ущербности, она в то же время жаждала доступной пониманию формы, свободы и смеха... а точнее сказать, просто наслаждения»156. Публика была для Барнума и "сырьем», и произведением тАФ технику преобразоВнвания первого во второе мы и постараемся рассмотреть поВнближе.

155 xjT0 касается Мелвилла, то он о "подвигах» Ф.Т. Барнума был прекрасно осведомлен и, как многие серьезные литераторы, испытывал к "принцу всех надувал» разом и презрение, и невольную тайную заВнвисть. Еще в 1847 г. Мелвилл опубликовал в комическом журнальчике "Янки Дудль» серию рассказов о генерале Захарии Тейлоре, популярВннейшем публичном персонаже своего времени. В шести из девяти расВнсказов фигурирует либо сам Барнум, либо его агенты, жаждущие запоВнлучить для Музея генералову табакерку, штаны или, еще того лучше, самого генерала как живой экспонат. Мелвилл пародирует залихватскую риторику, преобразующую нечто заурядное тАФ в предмет "эстетическоВнго» восприятия: "Увидишь тАФ не забудешь!!! Штаны Старины Зака! ВыВнставлены в Американском музее!!! Город обезлюдел тАФ все в очереди поВнсмотреть!..»

156 Rourke С. Trumpets of Jubilee. N.Y.: Harcourt, Brace and World, 1963. P. 393.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни..

115

ВлКороль Надувал»

Неразрывная связь искусства и коммерции тАФ любимейВншая из аксиом Барнума, он не устает ее утверждать и иллюВнстрировать: "Развлечение публики бывает разных сортов и стеВнпеней достоинства: от фокусов бродячего комедианта с ручной обезьяной до высокого искусства, музыкального или драмаВнтического, покоряющего целые империи и приносящего таВнлантливому артисту мировую славу, какой могут завидовать даже особы королевской крови. Но даже высокое искусство, как и иной род развлечения, может быть обращено в товар. Старинное слово \"коммерция\", подразумевающее стремление задешево купить и с выгодой продать, здесь уместно в такой же точно степени, как в отношении к уличному мелочному торговцу или, напротив, гигантскому оптовому магазину СтюВнарта. Наш мир тАФ это мир коммерции: мужчины, женщины, дети не могут жить одной лишь серьезностью, они нуждаются в чем-то, что удовлетворяло бы их потребности в веселье, легкомысленной радости и игре. Обслуживая эту потребность, мы занимаемся бизнесом в высшей степени почтенным, у истоков которого стоял сам Создатель нашей природы. Жизнь того, кто осуществляет подобную миссию достойно и развлеВнкает, не развращая, исполнена смысла, а это всегда отрадно сознавать» (с. 272).

Не отрицая разницы между искусством и рыночным обВнменом, между пользой и развлечением, Барнум отказывается трактовать их отношения как иерархические. Производство развлекательных поделок на продажу тАФ в некотором смысле самое "чистое» из искусств: переживания адресата, заведомо отчужденные от практической стороны жизни, выступают здесь как самоцель. В то же время с точки зрения чувственВнного или психологического воздействия развлекательное исВнкусство утилитарно, поскольку опытно выверено и почти математически рассчитано в своем эффекте. Это сознают обоюдно развлекатель и развлекаемый, на основе чего межВнду ними и развертывается своеобразный "разговор».

Ранний опыт с Джойс Хет (точнее, удачная манипуляция с установками и ожиданиями публики) послужил моделью для всех позднейших упражнений Барнума на ниве эстетизирован-ной коммерции или коммерческого искусства. Едва ли не саВнмой знаменитой среди его рекламных кампаний тАФ о ней и в жизнеописании повествуется особенно подробно тАФ оказалась предпринятая в 1843 г. кампания с "русалкой». Эта экзотичеВнская диковина на протяжении двадцати лет оставалась скан-

116

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

дальной гордостью Музея. Якобы засушенная русалка, привеВнзенная с островов Фиджи, поставила в тупик натуралистов Старого и Нового Света: ничего подобного им до тех пор виВндеть не приходилось. Об этом наперебой с подачи, разумеется, Барнума сообщали нью-йоркские газеты, чем привлекли к экспонату общее внимание. Текст рекламного объявления глаВнсил: "Спешите видеть живое существо, о котором жарко споВнрит весь ученый мир, тАФ РУСАЛКУ С ОСТРОВОВ ФИДЖИ! "аделец диковины утверждает, что видел ее живой на остроВнвах Фиджи, к чему многие ученые склонны относиться с доВнверием, в то время как иные среди них считают ее ПРОИЗВнВЕДЕНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ РУК, В ПРИРОДЕ НИКАК НЕ ВОЗМОЖНЫМ. Распорядитель выставки может лишь заявить, что на его взгляд и ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ русалка не менее подлинна, чем любая рыба на базарном прилавке, тАФ и кто же здесь разберется, если согласия нет среди ЗНАТОВнКОВ? Но будь то произведение ПРИРОДЫ или ИСКУССТВнВА, это, бесспорно, самое удивительное из всего, когда-либо выставлявшегося на общее обозрение. Если это искусство, чувства зрения и осязания бессильны его разоблачить, если же природа, тАФ они дружно свидетельствуют о том, что перед нами ВЕЛИЧАЙШАЯ В МИРЕ ДИКОВИНА»157.

Итак, ученые мужи пребывают в разногласиях, а распоВнрядитель шоу (который, кажется, должен бы иметь представВнление о подлинности выставляемого им культурного товара) может судить только о "видимости». Отсюда подразумеваемый призыв к аудитории: возьмите на себя роль арбитра, вынеВнсите собственное суждение тАФ не о том, существуют ли русалки вообще, а о том, является ли выставленный под стеклом экВнземпляр тем, чем предлагает его считать "промоутер» (для сравнения, между прочим, в том же музее была выставлена другая русалка, грубее сработанная и в силу этого явно "меВннее подлинная»).

Позднее, негласными усилиями того же Барнума, "русалВнка» была разоблачена в качестве подделки, каковой (комбиВннацией из чучела обезьяны и засушенного рыбьего хвоста), конечно, и являлась. Залп обличительных публикаций в пресВнсе спровоцировал не угасание, а новый всплеск интереса, и вся дальнейшая рекламная кампания строилась на подчеркиВнвании именно двойной и двойственной привлекательности объекта: как удивительного природного факта и искусно сфабрикованного артефакта.

157 Цит. по: Cook J. W. The Arts of Deception. Cambridge, Harvard University Press, 2001. P. 84.

Часть 1. "Игра в доверие» как школа жизни...

17

Апелляция к собственному суждению льстила демократиВнческой аудитории. "Тесное сплетение зрительского удовольВнствия, сопереживания с позицией экспертной оценки»158 В. Беньямин считал характерным для становящегося в новое и новейшее время отношения "масс» к искусству. Возможно, именно по этой причине жест саморазоблачения (со стороВнны устроителя шоу) оказался так необыкновенно эффектен и эффективен159, тАФ критикам оставалось лишь удивляться легкости, с какой публика позволяла водить себя за нос, и терпимости, которую она проявляла в отношении "бесстыдВнной» стратегии.

Барнум откровенно жульничал, потом обнажал собственВнное жульничество, пробуждал сомнения, потом сам же их опровергал. Сплошь и рядом он не столько раскрывал секВнреты, сколько создавал видимость их наличия "на пустом месте», а разоблачая себя, никогда не доводил разоблачений до конца (потому, может быть, что и сам не мог уверенно провести границу между придумкой и всамделишностью). Как точно пишет современный историк культуры Дж. Кук, "БарВннум отодвигал одну завесу репрезентации за другой, все глубВнже и глубже вовлекая публику в свой фокус, но самые тайные свои приемы не оглашал никогда»160. В этой формулировке удачно подчеркнута "слоистость» выставляемого напоказ явВнления: под поверхностью-обманкой обнаруживается другая такая же, и так без конца. Какая из них чего стоит (много? мало? больше? меньше?), определяется в порядке свободноВнго торга и всякий раз индивидуального соглашения между шоВнуменом и зрителем. Вполне сознательно и с неслыханным до той поры размахом161 Барнум использовал коммуникативный ход, опробованный до него Франклином и Крокеттом. Зало-

158 Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. М.: Медиум, 1996. С. 49.

159 Некий англичанин, посетитель музея, спросил однажды БарнуВнма, подлинны его экспонаты или и впрямь тАФ сплошь надувательство. Тот ответил с улыбкой: "В том-то и дело: люди платят деньги при вхоВнде, чтобы, пройдя в залы, иметь право составить на этот счет собственВнное мнение» (Harris N. Op. cit. P. 77).

160 CookJ.W. Op. cit. P. 15.

161 Надо сказать, что Барнума успех собственных начинаний приВнводил нередко в радостное изумление. "Если я, по свойственной мне жизнерадостности, уповал на прилив фортуны, тАФ свидетельствует автоВнбиограф, тАФ то на меня обрушивался настоящий потоп; если я ожидал от любопытной публики щедрого и заслуженного вознаграждения за приВнложенные усилия, то эта самая публика вдруг изъявляла готовность прямо-таки утопить меня в своих щедротах» (С. 121).

118

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

гом его славы в 1850-х годах стали "не просто предприимчиВнвость и энергия, но специфическое восприятие действительВнности и навык мастерской манипуляции другими людьми, которые к тому же проникались к нему за это благодарноВнстью»162.

ВлАнгажируя» общественные предрассудки и иные фикции, населяющие общественное подсознание, Барнум был, между прочим, очень осторожен: "недоиграть» в таких ситуациях так же опасно, как и "переиграть». Примечателен случай, о коВнтором не рассказано в автобиографии, тАФ о нем стало известВнно лишь из мемуаров критика Т.Л. Николса, посвященных Америке периода Гражданской войны. В шоу "черных комиВнков» (традиционно в представлениях этого жанра черных играли белые в гриме, комически преувеличивавшем физиоВнгномические черты черной расы) Барнуму срочно понадобиВнлось заменить артиста. Увы, под рукой был только настояВнщий чернокожий, тАФ парнишка пел и танцевал великолепно, но о том, чтобы выпустить его "как есть», не могло быть и речи. Барнум тщательно "подчернил» черного артиста и наВнрядил в курчавый парик поверх собственных курчавых волос. В результате никто не усомнился в том, что на iене тАФ беВнлый, и нью-йоркская публика была в восторге. "НастоящеВнму» негру, а равно и антрепренеру, дерзнувшему выставить его на iену, в этой ситуации могло не поздоровиться163.

Но в большинстве случаев именно осознание публикой собственной одураченности использовалось Барнумом как соВнставная часть и средство саморекламной игры. К примеру, в конце августа 1843 г. он разместил почти во всех нью-йоркВнских газетах рекламу о потрясающем и притом совершенно бесплатном зрелище тАФ "Большой охоте на буйволов». Из сообщений следовало, что дикие животные, с риском для жизВнни доставленные из-под Санта-Фе, будут на глазах у зритеВнлей, укрытых от опасности специальными барьерами, отловВнлены при помощи лассо. В действительности, буйволы тАФ даже не взрослые животные, а годовалые телята тАФ были робки, сонны и смирны. Все стадо оптом Барнум перекупил задеВншево поблизости, в Массачусетсе, и до поры придерживал в укромном месте. Имея основания предполагать, что "охота» обернется для публики разочарованием, устроитель не назнаВнчил за представление платы, тАФ разве что по негласной догоВнворенности с паромщиками (добраться до места можно было

162 Harris N. Op. cit. P. 56.

163 Ibid. P. 284.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

119

только на пароме) имел процент с каждого купленного у них билета. В назначенный день было организовано несколько сеансов, поэтому, когда одни направлялись на шоу, другие уже возвращались с него. При встрече двух паромов пассаВнжиры того, что шел в обратном направлении, прокричали тем, кто еще только предвкушал экзотическое зрелище, что ожиВндания их напрасны, что обещанное тАФ чистый блеф, а "охоВнта» тАФ надувательство: перепуганных животных и гонять-то не надо, они сами трусят прочь при первой возможности. ОдВннако люди, получившие разоблачительную информацию, не были, против ожиданий, ни огорчены, ни расстроены, тАФ о чем не без самодовольства повествует Барнум-автобиограф, тАФ напротив, они пришли в восторг и прокричали троекратное "ура» в честь ловкача, сумевшего завлечь их на "прогулку в никуда» (с. 148тАФ150).

Почему человек, осознав, что в числе многих оказался обманут, не только не испытывает возмущения, но еще и выражает радость и даже кричит "ура»? "В конце концов, розыгрыш тАФ изощренная форма оказания внимания, тАФ инВнтерпретирует эту их реакцию К. Рурк. тАФ Разве кто-нибудь прежде давал себе труд надурить их столь масштабным обВнразом?»164. Эта версия ответа убедительна165, но не единственВнно возможна. Реакцию одураченных зрителей можно "проВнчесть» и так: да, я попался на удочку, в ловушку ловкого расчета, оказался до смешного предсказуемым в своем желаВннии бесплатно получить полноценный товар, но разве я сам не могу посмеяться над своей предсказуемостью, преобразоВнвав, таким образом, обман в обмен? Тем более что день выдался солнечный и морская прогулка сама по себе удоВнвольствие, тАФ вполне достаточное основание для того, чтобы, не погружаясь в горестное самосозерцание, примериться мысленно к роли манипулятора и переоценить мошенничеВнство как игру.

В приведенном эпизоде ясно видна природа розыгрыша как надувательства "со сдвигом». Изначальное доверие (фик-

164 Rourke С. Op. cit. P. 393.

165 В более общем виде ту же мысль, что и Рурк, высказывает Ж. Бод-рийяр. Он считает, что реклама обеспечивает новый вид связи между индивидом и обществом, в котором "риторический дискурс и даже информационный дискурс о достоинствах товара» сравнительно несуВнщественны, зато "индивид чувствителен к скрытым мотивам защищенВнности и дара, к той заботе, с которой \"другие\" его убеждают и уговаВнривают» (Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995. С. 138).

120

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

121

ция принималась за "натуральную» ситуацию) сменяется раВнзуверением. При этом, не меняясь по сути, ситуация радиВнкально переоценивается тАФ разом и теряет, и выигрывает тАФ в глазах адресата. Обман доверия обескураживает, но горечь компенсируется, даже с лихвой, удовольствием от участия в игре. Я готов смириться с тем, что игра со стороны партВннера не бескорыстна, что она служит оправданию уже сдеВнланной мною покупки (в данном случае билета на паром) или побуждению меня к новым. Более важно другое: поВнскольку я осознаю характер примененного ко мне игровоВнго приема, постольку превращаюсь (в собственных глазах и самым лестным для себя образом) из простака тАФ в знатоВнка, из статиста тАФ в партнера, из жертвы тАФ в участника. С этой новой точки зрения мои деньги и время уже не поВнтеряны, а "ожены: за них я получаю удовольствие, связанВнное с переживанием свободы, с эмансипацией от необхоВндимости.

Приведем еще один эпизод из числа рассказанных в авВнтобиографии Барнума. Столкнувшись с тем, что посетители его Музея, единожды купив дешевый билет, норовят провеВнсти там целый день, препятствуя входу новых "клиентов», хозяин заведения прибег к хитрости. В одной из точек обычВнного маршрута у двери был поставлен указатель с надписью: "То the Egress» (с. 140). Рядовой посетитель воспринимал эти слова как обещание какого-то нового, еще невиданного зреВнлища: слово "egress» для большинства звучало загадочно, но сама его форма наводила, надо полагать, на мысль о сущеВнстве женского пола: может быть, восточная красавица? боВнродатая женщина? гадалка?.. Ступив за дверь, человек неоВнжиданно для себя оказывался на улице. И чаще всего не обижался или не обижался сильно: уже использовавшийся в аналогичных ситуациях расчет безотказно срабатывал и в этом случае. После первого неприятного шока жертва полуВнчала возможность посмеяться над доверчивым автоматизмом своего поведения и тем самым возможность из объекта шутВнки стать субъектом, потенциально равным шутнику (ВлЯ знаю, что он знал, что я пойму...»). Посмеявшись над собой как частью одураченной "массы», я могу претендовать на приВнвилегированную позицию равноправно-индивидуального "агента» рыночной игры. Но в то же время понимаю, что в составе "массы» я тАФ источник "асти и денег, во мне заинВнтересованы, мне льстят, ради меня прилагают усилия и твоВнрят чудеса изобретательности.

Автобиографии на выбор

Если псевдоверсии автобиографии Дэви Крокетта тАФ паВнродии, подражания, продолжения и т.д. тАФ появлялись больВншей частью уже вослед оригиналу и отнюдь не из-под его пера, то Барнум на собственное, еще не существующее жизВннеописание умудрялся самолично сочинять пародии-бурлесВнки. Себя как "знаменитость» (celebrity)166 он творил посредВнством "самодельного» интертекста, предвосхищая тем самым механизм создания будущих звезд Голливуда.

Еще весной 1841 г., более чем за десяток лет до публиВнкации автобиографии и за несколько месяцев до начала камВнпании с русалкой, Барнум выпустил в свет "Приключения авантюриста», подписанные именем Барнаби Дидлум. В соВнчинении, напечатанном выпусками в нескольких номерах нью-йоркской газеты "Atlas», он довольно точно и детально описывал собственные первые шаги в шоу-бизнесе, в частВнности уже тогда скандально знаменитую историю с Джойс Хет, тАФ разоблачал предшествующее надувательство, готовясь приступить к новому.

Что такое Барнаби Дидлум, вдохновенный хвастун и шутВнник? Отчасти сам Барнум. Отчасти ироническая автопародия. Изобилующие в повествовании помпезные монологи трудно воспринять иначе, вот для примера: "Восславьте меня тАФ поВнставьте мне памятник тАФ удостойте римского триумфа тАФ я достоин этого тАФ я единственный в своем роде тАФ у меня нет равных, у меня нет соперников тАФ я король Надувал тАФ король среди принцев»167. Откровенный вымысел и не вызывающие сомнений факты (в том числе подлинные цитаты из газетных публикаций) в "Приключениях» перемешаны и трудноразлиВнчимы. Тем более что иные эффектные анекдоты позже пеВнрекочевали в "официальные» автобиографии Барнума и таВнким образом "стали» фактами, даже если не были ими изначально.

С этой своей ранней личиной, так убедительно сконВнструированной и такой обаятельной при всей этической

166 Первое употребление слова "celebrity» применительно к человеВнку, а не состоянию широкой известности относится в Америке к 1849 г. (см. об этом: Moran J. Star Authors. Literary Celebrity in America. London; Sterling, Va.: Pluto Press, 2000. P. 26).

167 Цит. по: Adams В. Е Pluribus Barnum. The Great Showman and the Making of U.S. Popular Culture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997. P. 4.

122

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

сомнительности, Барнуму пришлось, между прочим, всерьез "разбираться» впоследствии. В зрелые годы, озаботившись поВнстроением более солидной репутации, он потратит немало усилий на разубеждение публики, на доказательство того, что он тАФ не "Дидлум» вовсе (в частности, не автор, а чуть ли не жертва розыгрыша с Джойс Хет!). Стоит заметить, что этот поздний Барнум, благонамеренный, чинный, старательно дозирующий экстравагантность жестикуляции и стиля письВнма, выглядит куда скучнее собственной "ранней версии».

Уже непосредственно накануне публикации автобиограВнфии в том же в 1855 г. в свет вышла еще одна анонимная автопародия тАФ "Автобиография Петита Банкума, лицедея». С ироническими подковырками и легким переиначиванием имен, но в целом опять-таки очень точно и подробно в книжВнке описывалась ранняя жизненная история и карьера Барну-ма-как-Банкума. Само повествование выдержано в ироничесВнкой тональности, а в финале содержится призыв ознакомиться с подлинной, серьезной и во всех отношениях достойной авВнтобиографией Барнума, которая вот-вот должна появиться на книжном рынке.

Читателю "Жизни Ф.Т. Барнума», когда она наконец увиВндела свет, автобиограф не поскромничал сообщить в предиВнсловии, что право на публикацию книги оспаривали 57 изВндательств. Заявление сопровождается оговоркой: "Это факт, но даже если бы это было не так, недурно звучит как пубВнличное заявление»168. Оговорка эта не случайно вынесена в качестве эпиграфа к настоящей главе: успех всей карьеры БарВннума зиждился именно на этой риторической операции, поВнвторяемой вновь и вновь, в разных контекстах, тАФ на преобВнразовании удивительных "фактов» в "публичные заявления» и невероятных или маловероятных "публичных заявлений» тАФ в "факты». В сочетании они являли собой предмет и средВнство коммерции: реклама бежала впереди товара, то превозВннося его с пафосом, то ехидно высмеивая тАФ обоими спосоВнбами продвигая в поле рыночной коммуникации.

В 1865 г., параллельно с очередным переизданием автоВнбиографии, Барнум опубликовал еще одну странную книгу тАФ "Надувалы мира», посвященную разоблачению всевозможных шарлатанов: иллюзионистов-обманщиков, медиумов, гипВннотизеров, псевдолекарей, спекулянтов и т.д. к пестрому племени которых относился, безусловно, и сам. Случаи об-

168 Цит по: Saxon A.H. F.T. Barnum The Legend and the Man. N.Y.: Columbia University Press, 1989. P. 9.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни.

123

манов и надувательств в разных областях жизни, и частной и общественной, классифицированы по главам и описаны в замечательных подробностях и даже с претензией на "научВнность». Быть настороже, помнить, что в основе большинства обманов лежит желание быть обманутым или ослепляющая корысть, тАФ вот, кажется, главная идея книги. Хитрости и приВнемы разоблачаются Барнумом со знанием дела, тАФ главное же свое отличие от вульгарных жуликов он усматривает в том, что, вводя публику в заблуждение (нередко и весьма изобреВнтательно), он не столько обманывал, сколько разыгрывал, и деньги поэтому получал в порядке не вымогательства, а заВнконного вознаграждения за доставленное удовольствие. "ЧеВнловечество сильно выиграло бы, если бы какой-нибудь склонВнный к философии янки придумал измерительный прибор, способный определять меру надувательства. Его можно было бы назвать \"надувалометр\", тАФ предполагает Барнум. тАФ УбежВнден, что продавался бы прибор отлично»169. Разоблачение коммерческого обмана может, таким образом, стать коммерВнческим предприятием, тем более что самый обман недвусмысВнленно вписан в норму коммерческой жизни: "Бизнесом жиВнвем мы все. А в каком бизнесе нет надувательства? \"Все жульничают, кроме нас\", тАФ поспешит отозваться сапожник, тачающий бумажные подошвы, бакалейщик, подмешивающий муки в сахар и цикория в кофе, мясник, торгующий странВнноватой колбасой и не первой свежести телятиной... все как один встают на защиту собственной невинности и советуют быть настороже с соседом. Неопытный друг мой, поверь мне на слово: все они говорят правду тАФ друг про друга»170.

Барнум настаивает (возможно, вполне искренне), что в качестве развлекателя способствовал гуманизации образа жизни своих соотечественников, прививал угрюмым "работо-голикам» умение наслаждаться досугом. О ценности такого умения писал, как мы помним, еще Франклин, имея в виду, правда, британцев (которых воспринимал в 1765 г. как соотеВнчественников), за столетие аргументация не устарела и в усВнтах Барнума продолжала звучать вполне актуально: "Главный дефект нашей американской цивилизации тАФ суровая и без-

169 Цит по: Harris N. Op. cit. P. 209.

Сама идея напоминает (с точностью до наоборот!) идею Генри Торо изобрести "реалометр», чтобы замерять толщину слоя "мнений, предВнрассудков и традиций, заблуждений и иллюзий», покрывающего то, что "мы можем называть реальностью» (Эмерсон Р. Эссе; Торо Г. Уодден, или Жизнь в лесу. С. 453).

170 Cook J.W. Op. cit. P. 118.

124

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

радостная практичность тАФ практичность, не заслуживающая одобрения, поскольку при этом теряются из виду подлинные цели жизни и происходит всецелое сосредоточение на сухом и техничном понятии долга и низкой любви к наживе»171.

Способность знака/текста исполнять сразу несколько функций на выбор, в зависимости от вкуса и сообразительВнности (эквивалент "платежеспособности») потребителя-адреВнсата, культивируется и Барнумом-шоуменом, и барнумом-литератором. Повседневность торга осваивается при этом как праздник игры. В качестве образца можно привести барну-мовский рассказ о некой "проницательной даме из янки», которая пришла в Музей посмотреть на знаменитого кита в аквариуме, но разглядеть его так и не смогла. Директор МуВнзея, случившийся тут же, пояснил, что кит редко всплывает на поверхность, и не у нее первой среди посетителей возниВнкает сомнение, живой ли он вообще. Дама на эти слова отВнветила хитрым взглядом и восклицанием: "Это просто удиВнвительно, м-р Барнум, сколько разных разностей мы, янки, научились изготовлять из резины!» Далее следует комментаВнрий Барнума: "Я попросил ее пояснить, что она имеет в виду, на что она заявила, что убеждена-де: кит тАФ резиновый и раВнботает на паре... По тому, как серьезно и уверенно она говоВнрила, я понял, что разуверять ее нет никакого смысла. А потому признался со всей искренностью, что ее проницательВнностью сражен, что могу лишь повиниться в попытке ввести ее в заблуждение и просил бы не разоблачать меня публичВнно, поскольку едва ли кто, кроме нее, оказался столь же доВнгадлив»172. Надо полагать, заключает в итоге Барнум, что, проникаясь сознанием собственной проницательности, дама получила удовольствия вдвое больше того, что было ею пре-доплачено при покупке билета.

От этической сомнительности такого рода игры, даже в невинных ее вариантах, было непросто дистанцироваться. Откровенность, с какой Барнум описывал в автобиографии свои "надувательства», у многих современных ему читателей и критиков вызывала реакцию по меньшей мере смешанную. Характерен, например, тон рецензионной заметки, опублиВнкованной в марте 1855 г. журналом "Harvard Magazine»: "...анекдоты в начале книги не могут не позабавить, но при этом смеемся мы против воли, и чем более смеемся, тем более презираем то, что вызвало смех». Со времен "Исповеди» Рус-

171 Цит по: Saxon A.H. Op. cit. P. 11.

172 Cook J.W. Op. cit. P. 261.

_________Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...______125

со, писал далее тот же рецензент, "никто не осмеливался бросить обществу столь умышленное и дерзкое оскорбление и столь бесстыдно выставить на общее обозрение собственВнное нравственное убожество... Об избытке правдивости редВнко когда приходится жалеть. Однако в случае м-ра Барнума откровенность зашла слишком далеко. Его книга дурна именВнно в силу своей полнейшей искренности»173. Барнум пыталВнся защищаться от этого и подобных обвинений и однажды даже написал в редакцию журнала, издававшегося универсаВнлистской церковью, обширное оправдательное письмо. Суть его аргументов сводилась к тому, что не следует профессиоВннальное поведение (например, политика, юриста или актера) оценивать с абстрактно-моралистической позиции и что, с другой стороны, его усилия по разоблачению механизма надуВнвательства, по крайней мере, так же весомы, как усилия "надуть». Очевидно, что доводы преследуют одну цель тАФ выВнгородить особое, игровое пространство общения, организоВнванное техническим (функциональным), а не смысловым образом и претендующее в силу этого на свободу от этичеВнского досмотра. Это пространство общения-торга, которое и обыгрывает/пародирует собственно торговую деятельность, и обслуживает ее. Биографы Барнума свидетельствуют, между прочим, о следующем любопытном обстоятельстве: его розыгВнрыши принимались "на ура» в северо-восточных и западных штатах, но на юге США успеха не имели никогда: в рамках укорененного там "джентльменского» кодекса, культивировавВншего чувство самотождественности и пиетет перед условноВнстью, барнумовские игры с тем и другим выглядели не проВнсто сомнительно, но возмутительно для многих.

ВлТайные желания своего времени Барнум переворачивал вверх ногами, высшие устремления представлял с обескураВнживающей грубостью»174. Отношение не только "южных дженВнтльменов», но в целом культурной элиты к "усилиям и побеВндам» этого человека всегда оставалось скептическим. За феноменальным публичным успехом "самого знаменитого американца в мире» литераторы-соотечественники тАФ По, Мелвилл, Эмерсон, Уитмен, Твен тАФ наблюдали со смешанВнным чувством высокомерия и зависти, видя в нем привлекаВнтельный образец и отталкивающий антиобразец одновременВнно. К литературным воплощениям дискурса торга нам и предстоит теперь обратиться.

173 Saxon A.H. Op. cit. P. 14.

174 Rourke С. Op. cit. P. 399тАФ400.

126

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Заключение "Рынок

это я»

Если бы товары обладали даром слова, они сказали бы: ...Мы относимВнся друг к другу как меновые стоимости.

К. Маркс

Каждое из рассмотренных нами самоповествований опиВнсывает успешный опыт жизни-как-общения. Авторы не преВнтендуют открыто на авторитетный, учительский статус, а тольВнко вглядываются в ткань пережитого, желая ответить на вопрос, интересующий нас и их самих: чему он/я обязан своВним впечатляющим успехом?

Каждый прекрасно сознает свой образцово-предстаВнвительский статус и свое особое амплуа: Франклин тАФ проВнсветитель и наставник, Крокетт тАФ политический представиВнтель, Барнум тАФ развлекатель масс. Первый обращается к соотечественникам как к сообществу "сыновей», второй тАФ как к потенциальному электорату, третий тАФ как к "почтенВннейшей публике». Все трое исполнены специфического чувВнства гордости: при моем посредничестве мои соотечественВнники успешно общались с самими собой, фактически заявляют о себе и Франклин, и Крокетт, и Барнум, и за это меня-как-посредника сочли возможным наградить заВнслуженной славой.

История жизни в каждом из трех случаев неповторимо-оригинальна и тем не менее производит впечатление "модульВнности». Какие-либо знаки исповедальности в повествовании отсутствуют, эмоциональный репертуар беден, человеческие отношения представлены преимущественно в "функциональВнном» срезе. Это не значит, что в жизни Франклина или Кро-кетта не было первой любви или иных сильных переживаВнний, тАФ такова специфика дискурса, которого рассмотренные нами произведения являют типические образцы.

Герой автобиографии безличен в том смысле, что предВнставляет собой "клон» авторской личности, повторяющий ее, но ей не тождественный. Он тАФ плод взаимодействия индиВнвида с системой публичных коммуникаций; двойник, произВнведенный и активно использовавшийся самим оригиналом в целях социального самоутверждения и продвижения. Мысль о потенциальной конфликтности отношений между оригинаВнлом и двойником возникает временами у каждого из трех героев, но звучит слабо. Так складывается традиция жизне-

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

127

описания, которая, как обобщает С. Беркович, "не отличаВнется радикализмом или субъективностью подхода» и даже откровенно "консервативна и безлична» (что не значит: неВнинтересна). Американские автобиографии тАФ это "канонизиВнрованные самоучители по американизации, пособия по самоВнутверждению, которые имеют результатом стандартизацию Я»175. Тот факт, что этот жанр словесности сыграл важнейВншую роль в культурной консолидации американской нации, только подчеркивает, что осуществлялась эта консолидация не на "почвенной» основе (родственно-родовой принадлежВнности, общности веры или исторической судьбы, как зачасВнтую в Европе), а через усвоение условностей взаимодействия, общих "правил игры», норм продуктивного жизненного поВнведения.

Все три произведения объединяет незавершенность, коВнторую можно счесть случайной (Франклин не удосужился закончить свой опус, Крокетт не успел), а можно тАФ принциВнпиальной. Это особенно заметно на примере Барнума, котоВнрый активно, можно сказать, до последнего противился неВнобходимости поставить в автобиографии точку176: почти ежегодно дописывал новые главы, благодаря чему "Усилия и победы, или Воспоминания П.Т. Барнума за сорок лет» позВнже превратились в "...за пятьдесят» и "...за шестьдесят». Даже во время последней болезни он не считал повествование заВнконченным и завещал жене дописать "Последнюю главу». В жизни всеми тремя повествователями ценим именно и прежде всего момент движения, продолжающегося творчества. ЗамеВнчательно то, что все три жизнеописания существуют в нескольких вариантах, равно ненадежных, лишь частично авторизованных, в отдельных случаях граничащих с самопаВнродией и розыгрышем. Претензия на авторское "адение собВнственной жизнью, таким образом, одновременно утверждается и ставится под вопрос иронией.

Динамичное неравенство себе (лица или явления) американВнская автобиография акцентировала и приучала читателя восВнпринимать как законное. Означающее и означаемое, форма

173 Bercovitch S. Ritual of American Autobiography: Edwards, Franklin, Thoreau // Revue Francais d\'Etudes Americaines 7 (1982). P. 140.

176 В данном случае это метафора тАФ она, впрочем, обрела буквальВнное воплощение в уитменовской "Песне о себе», еще одной знамениВнтой американской "автобиографии». Отсутствие точки в последней строке поэмы тАФ в первом издании "Листьев травы», собственноручно отпечаВнтанном Уитменом, тАФ исследователи творчества поэта считают сознательВнным жестом с его стороны.

128

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

и содержание пребывают друг с другом в том же гибком неВнсовпадении, как цена с товаром или денежная стоимость с потребительской в системе обмена. Статус полноценного участника общения в рамках предлагаемой модели подразуВнмевает способность к гибкой смене позиций/ролей, в предеВнлетАФк исполнению нескольких одновременно, готовность в любой момент увидеть происходящее в новом свете, измерить другим аршином и, за счет смены ракурса восприятия, извлечь максимальную выгоду из любой ситуации.

Одной из нравственных основ американского социума П. Тиллих считал личностный активизм, "утверждение себя как участника творческого развития человечества»177. В конВнтексте культуры, где ключевой категорией признается деяние, действенность, активность, выносимые в опредмеченном виде в поле обмена, ощущение утраты смысла жизни и личной неВнсостоятельности возникают "в том случае, если человек недоВнстаточно приспособился к творческой деятельности общества и его достижения незначительны». Отмечая парадоксальность двойного императива к творчеству и к приспособлению, ТилВнлих предлагал называть американскую форму соучастия инВндивида в культуре "демократическим конформизмом»178. Здесь нетрудно усмотреть почву для внутреннего конфликта: если социальный долг предполагает соответствие роли или ролям, то долг перед собою как носителем творческого потенциала требует также несоответствия им, ухода от определенности, заданности ролевых ожиданий. Об этой возможности, всегда и принципиально открытой для творческой личности, сигнаВнлизирует ирония. Сдержанная тАФ у Франклина, аляповатая, нередко за гранью "хорошего вкуса» тАФ у Крокетта или Бар-нума, она весомо представлена во всех трех текстах, вездеВнсущность этого приема трудно не заметить. Еще интереснее вопрос о ее функциях.

В определении Дж. Вико, ирония тАФ троп, образованный "ложью, которая силою рефлексии надевает на себя маску истины»179. Познавательная ценность истины/факта "силою рефлексии» переводится в (или обменивается на) эстетичесВнкую ценность лжи/вымысла, что обостряет ощущение ненаВндежности, обманчивости жизни. Или иначе: ее (жизни)

177 Цит. по: Социально-политическое измерение христианства. ИзВнбранные теологические тексты XX века. М.: Наука, 1994. С. 113.

178 Там же. С. 115.

179 Вико Д. Основания новой науки об общей природе наций. Киев, 1994. С. 149.

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

129

творческой непредсказуемости, утверждаемой оптимистически как предмет доверия180.

Не отрицая обмана и не запрещая его, ирония последоВнвательно провоцирует адресата к амбивалентному восприятию любого высказывания. Следует ли принять буквальный смысл сообщения (предполагаемо ценного в содержательном отноВншении)? Не окажусь ли я таким образом жертвой риторичесВнкой манипуляции, если не сказать обмана? Быть может, лучше проявить чуткость к перформативному смыслу высказывания и занять позицию уже не потребителя, а соучастника игроВнвого обмена, инициированного автором? Обман "конечен» (в смысле направленности на достижение определенной корыВнстной цели) и однозначен (истинное значение четко диффеВнренцируемо от ложного) тАФ обмен, к которому приглашает ирония, бесконечен в том смысле, что разные значения проВнбуждают и множат друг друга. Поэтому можно сказать, что ирония представляет собой коммуникативный пакт, подобный торгу. Со своей стороны, торговый дискурс может быть предВнставлен как троп иронии, развернутый во времени.

Ирония тАФ высокосоциальный модус речи: ей учатся (изВнвестно, что дети не умеют иронизировать), ее устойчивое использование опирается на соответствующую привычку мировосприятия. Кроме того, расположенность-восприимчиВнвость к иронии выступает часто как способ дифференциации "своих» и "чужих» и утверждения сообщества "инсайдеров» как привилегированного тАФ в данном случае это можно отнеВнсти и к американской нации как "воображаемому сообщеВнству». Франклинова игра масками, экстравагантное хвастовВнство Крокетта, изощренные саморекламы Барнума тАФ все это способы воспитания читателя как собственного подобия: достойного партнера, сопредпринимателя.

Привязка иронического модуса речи к американскому культурному контексту и становящейся американской иденВнтичности, конечно, условна. Можно, впрочем, предположить, что нарастающая роль, которую ирония тАФ не как троп, а именно как специфическая "экономика обмена»181 (смыслоВнвого) тАФ играет в западной культуре XIXтАФXX столетий, все шире распространяясь из "элитарной» зоны в поле демо-

180 з стихотворении Э. Дикинсон 555 "Вера в Неожиданное» (Trust in the Unexpected) фигурирует как важнейшая мотивация всякого творВнческого акта, включая открытие Колумбом Америки.

181 Hutcheon L. Irony\'s Edge. The Theory and the Politics of Irony. London; N.Y.: Routledge, 1994. P. 95.

5. Заказ N> 1210.

130

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни...

131

кратической общедоступности, тАФ обусловлена всепроникаюВнщим характером обменно-денежных отношений, противореВнчивым статусом любой вещи как потенциального товара и внутренней диверсификацией социума и субъекта. НеудивиВнтельно, что в обществе типа Gesellschaft, черты которого в США проявились масштабнее и раньше, чем где-либо в СтаВнром Свете, ирония в отдельных пластах культуры легко приВннимает характер "эпидемии».

Итак, классическая американская автобиография представВнляет нам личность, самопроявляющуюся в контексте торгового отношения, где она выступает одновременно субъектом (учаВнстником) и объектом (товаром). Автобиографическое текстоВнвое Я (знаковая оболочка, самопредставление, сравнительно легко "отслаивающиеся» от личности) выступает как "образцоВнво-показательное» пространство обмена: "Нужно снова и снова продавать достоинства, чтобы получить награду, обменивать свою ценность на свое социальное продвижение»182\"183 тАФ этот жесткий, по-своему мобилизующий императив во всех трех рассмотренных нами повествованиях выступает в ранге закоВнна, иллюстрируемого множеством примеров. Тот же закон обнаруживает себя и на уровне восприятия текста.

Читателю предлагается роль покупателя: он платит вниВнманием, временем, доверием за предлагаемую к обмену ценВнность. Точнее, речь идет о двух ценностях, наиболее "ходоВнвых» в контексте утилитаристской культуры: это полезное знание и удовольствие, востребованные, соответственно, на рынке информации и рынке развлечений. Ценности эти легко дифференцируются, но так же легко конвертируются друг в друга184. Привычка к этой операции настраивает автора жизВннеописания и вослед ему читателя на "перспективистское» восприятие и жизни, и текста о ней: способы удовлетвореВнния частного интереса в контексте социального обмена разВннообразны, и чем больше мы их видим, тем выигрышнее наша позиция.

Впечатляет и то, как легко, "по-демократически» (по крайней мере, на уровне обоюдно поддерживаемой иллюзии)

182-183 Bimock W. Empire for Liberty. Melville and the Poetics of IndiВнvidualism. Princeton; New Jersey: Princeton University Press, 1989. P. 40.

184 В рассмотренном выше эпизоде из автобиографии Крокетта проВнповедник (учитель, носитель слова Божия) временно превращается в скрипача, "обслугу» и поставщика легкомысленного развлечения, тАФ но от этого (как следует из контекста) не хуже, а едва ли не лучше выполВнняет свою миссию. По пафосу этот эпизод перекликается с рассказом Франклина о раздаче рома, приуроченной к богослужению.

меняются местами пишущий и адресат, авторитетный источВнник и восприемник слова. Публика в иных ситуациях предВнстает как объект манипуляции, в иных тАФ как равноправный партнер, потенциально способный переиграть инициатора общения на его же поле. И кто именно, когда, в какой роли выступает, сказать, как правило, нелегко.

В качестве самой яркой черты культуры США Й. Хейзинга выделял "национальный пуэрилизм»185, имея в виду "мальчиВншеский дух», склонность к взаимоподмене игрового и жизВнненного, иллюзорного и действительного, неготовность к сопереживанию и даже уклонение от серьезного инвестироВнвания эмоций. Нечто подобное мы действительно наблюдаВнли у Франклина, у Крокетта и у Барнума, отнеся за счет общей для всех трех торгово-коммуникативной стратегии. Гендерная детерминированность этого комплекса не вызывает сомнений, она обусловлена уже тем, что основными игрокаВнми на экономическом и политическом рынке США в XIX в. выступали белые мужчины среднего класса. "Женский», доВнмашний мир мыслился изолированным от состязательно-соВнзидательных игр, отчасти даже противопоставленным им. К этому "общему месту» апеллирует косвенным образом ЭмерВнсон в эссе "Круги»: "Все кажется неизменным до тех пор, пока не обнаружен его таинственный смысл. Женщине каВнжется, что богатая усадьба тАФ прочная, незыблемая реальность, а для коммерсанта тАФ это лишь нечто, что можно легко соВнорудить из необходимых материалов и так же легко утраВнтить»186. Непричастность к "таинственному смыслу» (т.е. творВнческой, преобразовательной активности) символически компенсировалась правом аутсайдеров на глубокие эмоциоВннальные привязанности и безусловность нравственных сужВндений, тАФ "домашняя», сентиментальная модель общения в этом смысле резко отличалась от "рыночной». СовременниВнца Барнума и Крокетта Л.М. Чайлд даже усматривала в этом плане сходство между американскими женщинами и бесправВнными чернокожими рабами: "Сравнение женщин и цветной расы не может не поражать. Те и другие живут более чувВнством, чем разумом; у обоих сильно развит религиозный инВнстинкт; обоих отличают прочные сердечные привязанносВнти...»187 Парадокс состоял, однако, в том, что "женская»

185 Хейзинга Й. Homo Ludens. ML: Прогресс, 1992. С. 330.

186 Эмерсон Р.У. Эссе. С. 223.

is7 цит по: Lang A.S. Slavery and Sentiment: The Strange Career of Augustine St.Clair // Women Studies. 1986. Vol. 18. P. 40.

132

Т. Бенедиктова, "Разговор по-американски»

культура (представленная, в частности, популярным романом), полагая себя альтернативой игровому "пуэрилизму» и дискурсу торга, сама представляла собой и высококонкурентоспособВнный рыночный товар.

Не будучи единственным в американской культуре (и, разумеется, не будучи ей единственно присущим), дискурс торга обнаруживал явную способность к экспансии, тем боВнлее впечатляющую, что альтернативные начала в культуре США были относительно слабы или маргинальны. СлоВнжившись как стихийная практика, он тиражировал себя поВнсредством общедоступного и авторитетного печатного слова, становясь, таким образом, одним из важнейших средств саВнмосозидания американской нации как культурного целого.

Часть II

ПИСАТЕЛЬ И ЧИТАТЕЛЬ В "РЕСПУБЛИКЕ ПИСЕМ»

Я миру шлю мое письмо,

Хоть он не шлет вестей...

Э. Дикинсон

Становление американской литературной традиции с саВнмого начала сопровождалось славословиями и жалобами. С последними нередко выступали писатели тАФ Фенимор Купер, Натаниел Готорн, Генри Джеймс и др., что можно понять: отсутствие столетиями прираставшего культурного слоя, слоВнжившихся традиций и авторитетных норм невозможно возВнместить на скорую руку. Дело, впрочем, было не столько в скудости истории, сколько в ощущении странней неполндг ^ценности литературы, несущественности ее роли в общекульВнтурной жизни. "Как в Европе» не получалось. Как иначе, никто не знал. "Доказательство того, что ты поэт, тАФ провозВнглашал Уолт Уитмен в предисловии к \"Листьям травы\" 1855 г., тАФ- в том, что твоя страна обнимает тебя так же страстно, 3guc обнял ее ты»188. Но любовно-семейственное объятие, в коВнтором Американский Бард хотел видеть "доказательство» и опВнравдание собственной деятельности, так и осталось досужей фантазией тАФ реальные отношения поэта с аудиторией выстВнраивались в иной, по-новому проблематичной манере.

Основным предметом рассмотрения в этой главе станет проза трех бесспорно признанных американских классиков тАФ Эдгара Аллана По (1809тАФ1849), Германа Мелвилла (1819тАФ 1891) и Марка Твена (1835тАФ1910). Все трое добились широВнкой известности при жизни, но узнали сполна и коварство успеха. Все трое тонко чувствовали отечественного читателя-адресата и диалог с ним, и состоявшийся, и несостоявшийВнся, переживали как проблему и творческое испытание.

Со времен А. де Токвиля мысль о том, что литература в демократическом обществе отличается от традиционной, "ариВнстократической», и притом не в лучшую сторону, высказыВнвалась не раз. Дух свободного предпринимательства, распро-

188 Whitman W. Leaves of Grass. S. Bradley and H.W. Blodgett (eds.). N.Y.: Norton and Co., 1973. P. 731.

134

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

страняясь в область культуры, обернется для нее скорее поВнтерями, чем обретениями, полагал Токвиль: новая литератуВнра "не сможет создать о себе впечатление упорядоченности, правильности», "ее слог часто будет странным, неправильным, перегруженным или вялым» и т.д.189 Об устойчивости этого убеждения (или предубеждения) свидетельствует тот факт, что его почти дословно повторяет в 1960-х годах авторитетный американский историк литературы Мартин Грин в работе "Твен и Уитмен: проблема \"американской\" литературы»190. Некоторые характеристики американской культуры, по мысли Грина, делают ее несовместимой с литературностью в "норВнмальном» европейском понимании. Носителем и образцом последней традиции выступал, с его точки зрения, Генри Джеймс, чье нарастающее отчуждение от "американской iеВнны» выглядело поэтому вполне закономерным. Твен и УитВнмен, напротив, смотрелись на этой "iене» слишком даже органично, за что и расплачивались. Оба, по мнению критиВнка, оказались неспособны к выражению глубинно-зрелого, ответственного индивидуального опыта. Оба склонны предВнставлять читателя в образе коллективного субъекта, толпы, тАФ отсюда искушение опереться на риторический прием, неровВнность и вульгарность стиля, интеллектуальный инфантилизм, недостаток искренности в общении. Дух дешевой газетной журналистики, публичности, торговли, сетует Грин, проник в частные жизни американских литераторов, переподчинив себе интимность творческого процесса и породив "специфиВнческий тип воображения, который... оказался мало совместим с важнейшими критериями литературности»191.

ВлКритерии литературности» сегодняшнее литературоведеВнние склонно представлять не универсальными, а историчесВнки и культурно изменчивыми. Но отмеченная Грином (и тракВнтуемая им преимущественно в негативном ключе) зависимость литературного дискурса от общекультурного и "медийного» окружения не вызывает сомнений и требует обсуждения. В исходном тезисе мы солидарны с американским критиком: рано и остро осознав себя какдовар на рынке коммуникаВнций, литературное,письмо в Америке тем глубже и интимнее

189 Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1994. С. 351.

190 Green M. Twain and Whitman: The Problem of "American» Literarure.// Re-Appraisals: Some Commonsense Readings in American Literature. N.Y.: Norton and Co., Inc., 1965. Написанная еще в начале 1960-х годов, эта статья в следующие сорок лет на удивление часто цитировалась, как одобрительно, так и полемически.

191 Ibid. P. 124.

_____Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 135

проникается "торговым» типом двусторонности. В той мере, в какой дискурс торга приобретал распространение и "ияВнние в словесности США, становился чем-то вроде "нациоВннальной манеры», она развивала в себе характеристики, трудносовместимые с литературностью в традиционном (евВнропейском) понимании. Культура США в целом, расположивВншаяся едва ли не с самого начала в мощном силовом поле рыночной экономики, естественно разделяющая ее приориВнтеты (изобретательность, предприимчивость, мобильность), оказывается настолько нетрадиционной по внутреннему устВнройству и способу функционирования, что, как предполагаВнет современный культуролог Ф. Фишер, не может даже и называться "культурой»192.

Осознавая выгоды и невыгоды своего нового положения, американский писатель не только переживал потери, но также открывал и испытывал новые возможности выражения. УсВнловия становления и природу американского литературного самосознания мы постараемся далее рассмотреть.

192 Fisher Ph. Still the New World. American Literature in a Culture of Creative Destruction. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999. P. 29.

В качестве "парадигматического» американского текста Ф. Фишер рассматривает эссе Эмерсона .ВлКруги», в котором, с его точки зрения, выражена "глубинная философия капиталистического предпринимательВнства и тем самым философия американской культуры в целом» (с. 16). Логика "Кругов» тАФ это логика "творческого разрушения» тАФ инструменВнтального и состязательного использования воображения для переопиВнсания мира и тем самым его обновления с безжалостным всякий раз отбрасыванием старого. В эссе Эмерсона эта метафора экспериментально применяется буквально ко всем сферам жизни, но самый ход экспериВнмента выявляет ее неуниверсальность. Вышеозначенная логика самоочеВнвидно применима к экономике и производству, поскольку они движимы мотором рынка (ВлПодумайте... какая участь постигла фортификационВнные сооружения из-за пороха, дороги и каналы из-за побежавших по рельсам поездов; и о том, как паровой котел пришел на смену паруВнсам, а электричество вытеснило пар»). Но в отношении культуры и искусства та же логика уже существенно более проблематична (ср.: "ТвоВнрения греческих скульпторов растаяли, будто созданные изо льда... ибо сотворивший их гений ныне творит по-иному. И хотя несколько дольВнше длится век греческой литературы, вот уже и она, послушная тому же приговору, неотвратимо скользит в пропасть, куда рождение новой мысли сталкивает все, что отжило свой срок»). Наконец, та же самая логика выглядит уже откровенно сомнительной в применении к мораВнли (ВлСправедливость оборачивается несправедливостью, красота уродВнством, мудрость глупостью тАФ стоит лишь человеку посмотреть на них с более высокой точки. Один полагает, что справедливость заключена в уплате долга... Но ведь у второго человека свой взгляд на вещи...») {ЭмерВнсон Р.У. Цит. соч. С. 222, 230).

136

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

1. Рождение "медиа»тАФ вызов словесности

Выше уже цитировалось знаменательное признание, об-I роненное Франклином в самом начале "Автобиографии»: "Я 1 не помню того времени, когда не умел читать». Говорилось и о том, что отношения отца американской нации с самим собой и с другими опосредованы письменным или печатным словом (во всяком случае, изображаются таковыми). Джон Адаме в 1765 г. выражал гордость тем, что "коренной америВнканец, не умеющий читать и писать, такая же редкость у нас, как якобит или католик, комета или землетрясение»193.

Можно вспомнить для примера и такой ранний американВнский "бестселлер», как "Письма американского фермера» (1782), где современник Франклина и Адамса, французский эмигрант Кревекер примеряет маску пенсильванского землеВнпашца. Тот, не будучи учен, "без труда» и "совсем недурно для фермера» управляется с пером тАФ путем регулярного соВнчинения писем обращает эпистолярный вид общения в приВнвычку (Вл...кто каждый день недели напишет по письму, в субботу убедится, что шестое письмо выходит из-под его пера намного легче первого»194), тем самым утверждая свой статус "нового человека», американца.

Незапамятность момента научения письму и органичность его присутствия в повседневном быту самого обыкновенноВнго человека выступают во всех этих случаях как выразительВнная характеристика культуры в целом тАФ степени ее технолоВнгической оснащенности. Письменная тАФ опосредованная внетелесным объектом тАФ коммуникация в Старом Свете веВнками оставалась достоянием привилегированного узкого круВнга, тАФ в Америке разрыв между появлением новой технологии как возможности и ее широким внедрением и в этом случае, и в других был гораздо меньше. Самый прыжок европейской цивилизации через Атлантику был обеспечен в немалой стеВнпени общеупотребительными навыками письма/чтения, карВнтографии, книгопечатания; оппозицию культуре буквы, по выражению М. Маклюэна, в Соединенных Штатах составляли только индейцы195, но они-то как раз и были вытеснены симВнволически в американскую до-историю. Первые колонисты-пуритане везли через океан Библию как драгоценнейшее зем-

193 Degler C.N. Out of Our Past: The Forces That Shaped Modern America. N.Y.: Harper, 1984 (1959). P. 50.

194 Франклин Б. Цит. соч. С. 537.

195 McLuhan M. Hot and Cold. N.Y.: The Dial Press, Inc., 1967. P. 277.

_____Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 137

ное достояние. Писание и в дальнейшем сопровождало чеВнловека в быту как предмет цитирования, толкования, обсужВндения применительно к множеству ситуаций, как праздничВнно-церемониальных, так и повседневно-будничных. А с конца XVIII в. близкую функцию выполняли два других текста, составившие для граждан американской республики род светВнского Писания, тАФ Декларация независимости и Конституция США.

Вездесущность зримого и сравнительно общедоступного слова, оттеняемая относительной слабостью устного предаВнния196 и стремительностью становления "печатного капитализВнма» (print capitalism), предопределила стихийно "граммоцен-тричный» характер американской культуры. Последний, по-видимому, взаимообусловлен с центральной ролью, котоВнрую в ее становлении играли экономический и информациВнонный обмен.

Историки американской культуры фиксируют непосредВнственную тАФ и двустороннюю тАФ связь между распространениВнем грамотности, усилением текстовых потоков и развитием общенационального рынка (и то, и другое, и третье станоВнвится особенно заметно с конца XVIII в.197, образуя крутую спираль роста). "Коммерция содействовала росту грамотносВнти, а грамотность тАФ росту коммерции. Поддерживали друг друга и посредующие между ними институты. Рынок способВнствовал распространению образования, что повышало уровень грамотности, в связи с чем рос спрос на печатную продукВнцию, а широкая доступность последней, в свою очередь, соВндействовала повышению уровня грамотности и распространеВннию образования»198. Традиции протестантизма, становление политической демократии и потребности динамичной эконоВнмической практики, действуя по-разному, но в одном направВнлении, способствовали тому, что в Соединенных Штатах рань-

196 jje то ЧТобы традиция фольклорного сказа в Америке отсутствоВнвала тАФ она даже очень характерна для так называемого "юго-западноВнго», "фронтирного» юмора, но и степень ее опосредования печатным текстом (газетной страницей) была исключительно высока.

197 По данным Дж.Ш. Уильямса, к концу XVIII столетия грамотВнность среди белых мужчин (купцов и ремесленников) в Бостоне составВнляла 100%, в сельской местности тАФ 80%, среди женщин тАФ 45% (Williams J.H. The Significance of the Printed Word in Early America. Colonists\' Thoughts on the Role of the Press. Westport, CN: Greenwood Press, 1999. P. 8).

198 Literacy in the United States. C.F. Kaestle (ed.). New Haven; London: Yale University Press, 1991. P. 52тАФ53.

138

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ше, а главное, шире, чем где-либо в Европе, распространилась привычка к письму-чтению, оцениваемая не как сословная привилегия или специализированный навык, но как универВнсальная антропологическая характеристика, нечто присущее (если не актуально, то потенциально) любому человеку. СходВнным образом любая вещь "естественно» оценивалась как тоВнвар, а любое знание ценилось как информация. Движение информации к потенциальному потребителю обеспечивалось ее кодированием в письменно-печатном тексте, а движение текста обеспечивалось почтой тАФ исторически первым средВнством массовой коммуникации, сыгравшим в судьбе АмериВнки особую, можно даже сказать тАФ решающую, роль199.

Рационализацией и коммерциализацией общедоступной почтовой связи американцы озаботились с самого начала своей самостоятельной истории: к усовершенствованию этой службы приложил руку еще молодой Франклин в бытность почтмейстером в Филадельфии200. Усилиями почтальонов тАФ которых в США к началу XIX в. было больше, чем солдат и офицеров регулярной армии! тАФ создавалось "воображаемое сообщество» нации, "бескорневой», крайне пестрой по состаВнву, занятой освоением огромной территории между двумя океанами. К концу первой трети XIX столетия в США на сто тысяч жителей приходилось 74 почтовых отделения (для сравВннения: в Великобритании в это же время тАФ 17, во Франции тАФ 4, в России на 1896 г. тАФ 3). В 1790 г. по федеральной почте было переслано триста тысяч писем, в 1830 г. тАФ уже четырВннадцать миллионов, в 1860-мтАФ почти сто шестьдесят два миллиона. Срок движения письма из конца в конец страны за это же время сократился от нескольких недель до несколь-

199 Именно уровнем развития средств связи Б. Андерсон объясняет тот факт, что в Северной Америке (в противоположность Южной) возВнникло одно крупное национальное образование, хотя территория изнаВнчальных 13 колоний была меньше Венесуэлы и составляла всего лишь треть Аргентины: решающим явилось то обстоятельство, что мотор "пеВнчатного капитализма» на Севере работал куда более интенсивно, успешно покоряя расстояния и перемалывая культурную гетерогенность {AnderВнson В. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso Editions, 1983. P. 64).

200 В общей сложности "отец всех янки» полжизни посвятил оргаВннизации почтовой службы как протонационального института, быв поВнчтмейстером колонии Пенсильвания с 1737 по 1753 г. и всех британсВнких колоний в Новом Свете с 1753 по 1774 г. За это время существенно улучшились регулярность, скорость почтовой связи, выросла ее сеть, были упорядочены и классифицированы виды почтовых отправлений.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 139

ких дней201. Иностранцев, путешествовавших по Соединенным Штатам в XIX в., поражала интенсивность заочных контакВнтов между самыми обыкновенными людьми, обитавшими к тому же в "непроходимой» глуши. Описывая путешествие по штатам Кентукки и Теннесси в 1831 г., А. де Токвиль отмеВнчал с удивлением: "Не думаю, что даже в самых просвещенВнных сельских местностях Франции можно наблюдать умственВнное движение, способное равняться скоростью и масштабом с этой пустыней... Едва ли жители какой-либо французской провинции знают друг друга так же хорошо, как тринадцать миллионов человек, рассеянных по территории Соединенных Штатов»202. Почтовое сообщение ощутимым образом способВнствовало объединению страны "единой цепью симпатий», преображало ее в "одну большую соседскую общину»203. ДеВнлая это наблюдение, философ и литератор У.Э. Чаннинг свиВндетельствовал в 1829 г. о процессе рождения "медиа», котоВнрые ощутимо и чем дальше, тем больше "ияли на "общую температуру» (М. Маклюэн) американской культуры.

Одним из очевидных результатов этого "ияния оказываВнется нарастающая дифференциация приватного и публичноВнго пространств тАФ "оксюморонное» переживание индивидом своего Я как суверенного, автономного, движимого специфиВнческим частным интересом и одновременно "вживленного» в плотную сеть относительно обезличенных социальных отноВншений и коммуникаций. Между становлением по-новому противоречивого самосознания и распространением вширь культуры письма опять-таки видится не прямая, но необхоВндимая связь.

Письмо, предполагая "овнешнение» и "публикацию» приВнватного опыта, вынесение его на рынок коммуникаций, в каком-то смысле предполагает и его замыкание (в букве, знаковой форме) тАФ таким образом, разом и расширение, и ограничение возможностей диалогического контакта. ПереВнвод мысли/чувства в текст и обратное декодирование безличВнных значков в личное переживание для пишущего и читаюВнщего тАФ строго индивидуальное занятие. Поскольку контекст письма и контекст чтения, по определению, раздельны и часто далеки друг от друга, в общении не могут быть использоваВнны выразительные ресурсы телесного языка тАФ жестикуляция,

201 John R.R. Spreading the News. The American Postal System From Franklin to Morse. Cambridge, Mass.: Harvard University Press: 1995. P. 5, 157.

202 Ibid. P. 1.

203 Ibid. P. 13.

140

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

интонация, голос, постольку и понимание всегда проблемаВнтично. Обращаясь к другому человеку посредством письма, я как бы предаю себя телесному небытию и уповаю на акт интерпретации со стороны читателя, по чьей доброй воле мое утраченное Я только и может восстать с листа бумаги. Автор письменного сообщения лишен уверенности в том, что предВнполагаемый им смысл будет верно воспринят, да и его отсутВнствующему собеседнику, получателю сообщения, в каком-то смысле недостает уверенности в том, кто, собственно, к нему обращается. Диалог в таких условиях, по определению, деВнфектен, но... обнаруживает и ценные преимущества.

На них указывает Генри Торо, в письме знакомому граВнфически представляя идеальную модель общения в виде двух непараллельных, но непересекающихся прямых, между котоВнрыми сохраняется пустое пространство.

Под рисунком подписано: "Хорош ли, на ваш взгляд, этот символ взаимопонимания?»204 Далекость автора и адресата здесь (и не только здесь тАФ о развитии этой темы в "Уолде-не» см. в приложении) последовательно трактуется как гаранВнтия полноценности общения. Чрезмерная близость пагубна для "настоящего разговора», и напротив: чем собеседники дальше, тем они ближе, ибо тем больше простора (в промеВнжутке) для развертывания и взаимодействия индивидуальных творческих потенциалов.

О преимуществах заочного общения перед общением лицом к лицу тАФ в смысле проявления индивидуальной самоВнбытности и духовной инициативы тАФ размышлял в эти годы не только Торо. Вот прочувствованная тирада из популярноВнго в середине XIX в. романа Д.Г. Митчелла (писавшего под пседонимом Ик Марвелл) "Мечтания холостяка» (1850): "БлаВнгословенны письма... единственно душевные собеседники! тАФ восклицает повествователь и далее сравнивает непосредственВнный разговор и разговор, опосредованный письмом, привоВндя в пользу второго следующие доводы. тАФ Речь, и ваша, и чья бы то ни было, подчинена условностям, в плену у обстояВнтельств... Оригинальная мысль, даже еще недовысказанная,

204 The Correspondence of Henry David Thoreau. W. Harding and С Bode (ed.). N.Y.: New York UP, 1985 (1974). P. 420.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 14 1

меняется под "иянием чужого взгляда, знака, улыбки, ухмылВнки. И вот тАФ она уже ничья, уже не цельна, уже приобрела характер светский и смешанный тАФ частью принадлежит тебе, частью другим... Не то письмо тАФ здесь ты наедине с бездушВнным пером и белоснежным девственным листом бумаги»205. Эмоциональная полнота, свобода, подлинность самовыражеВнния описываются здесь в связи с далекостью адресата и блаВнгодатным "бездушием» пера (soulless pen), т.е. свободой от непосредственного присутствия Другого в качестве "ограниВнчителя», носителя социальной условности.

Свобода общения с Другим, не стесненная его непосредВнственным присутствием, ценима не только в акте письма, но и в дополнительном к нему акте чтения. Приведем в качеВнстве примера стихотворение 636 Эмили Дикинсон "Вот как я читаю письмо» (ВлThe way I read the Letter\'sтАФ this»), периВнфраз которого мог бы выглядеть так: я запираю дверь, я ухоВнжу в самый дальний угол, прячусь от возможности стука, я въедливо инспектирую окружающее пространство, чтобы исВнключить случайного соглядатая, хотя бы и мышь, потом осВнторожно вскрываю замки-печати и тАФ вникаю на свободе в собственную бесконечность, как она явлена кому-то, от меня далекому и для меня сверхценному. Жесткая минимизация внешних социальных контактов, конструирование особого, приватного и в то же время ничейного пространства общеВнния делает его почти неотличимым от автокоммуникации, сугубо внутреннего диалога.

Стоит, однако, иметь в виду, что во вновь формирующейВнся медийной среде, в поле общедоступного, но всегда опоВнсредованного общения, частная переписка играла все же неВнзначительную роль. В общем и довольно внушительном объеме почтовых посланий преобладала деловая корреспонВнденция206, а из печатной продукции тАФ газета. Газеты в АмеВнрике начали распространяться по почте в 1792 г. тАФ к 1825 г. имело хождение около ста наименований, к 1850-мутАФ окоВнло шестисот207. На новых территориях газета часто возникаВнла при почтовом отделении как своего рода "придаток» тАФ да и странно было бы не использовать бесплатную возможность

205 Zboray R. A Fictive People: Antebellum Economic Development and the American Reading Public. N.Y.: Oxford University Press, 1993. P. 113.

206 Из 120 000 000 писем, отосланных и полученных, к примеру, в 1854 г., 97 000 000 носили коммерческий и деловой характер (Zboray R. Op. cit. P. 72).

207 Fuller W.E. The American Mail. Enlarger of the Common Life. Chicago; London: The University of Chicago Press, 1972. P. 123.

142

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

распространения, которую почтмейстеры буквально держали в руках. Поэтому не было в Америке чтения более популярВнного. Публично-уединенное общение с газетой208 и обсуждеВнние газетной информации рано становятся частью быта. Поэт Дж. Р. Лоуэлл поражался двусмысленности стандартного гаВнзетного сообщения тАФ личного послания, адресованного масВнсе незнакомцев: "Посредством газеты не посылает ли некое семейство мне, совершенно постороннему, известие о конВнчине кого-то из родни? Или вот эта пара тАФ- не хочет ли соВнобщить о собственной свадьбе?»209 Но и интимная связь на расстоянии легко оборачивалась фантомом, а само "письмо» уже назавтра теряло всякую ценность и могло быть испольВнзовано, например, для упаковки мыла. Шаблонное, эфемерВнное, часто продажное газетное слово если чем и отличалось (выгодно) от книжного, то динамизмом и демократичностью. Но именно в связи с этим дифирамбы в его честь звучали на каждом шагу. Кто читает толстые фолианты с золотыми обВнрезами? Единицы. Кто читает ежедневную газету? Все. "Дни книг отошли в прошлое, тАФ вещал в 1835 г. Г. Беннет, осноВнватель \"New York Herald\", тАФ как и дни театра, и дни церкВнви. Та роль, которую они играли в движении человеческой мысли и человеческой цивилизации, теперь может быть смело передана газете. Газета способна направить больше душ к Небу и большее их число спасти от Ада, чем все церкви и часовни Нью-Йорка, а кроме того, одновременно умеет еще и заработать деньги»210.

Сделав скидку на шокирующую чрезмерность журналисВнтской риторики Беннета, следует признать его частичную правоту: вступая в права, "медиа» переподчиняли собственВнной логике культуру в целом и традиционные виды словесВнности в частности. Американская литература "подрастала» при газете как "старшей сестре» (именно так, а не наоборот, как в Европе). Трудно назвать хотя бы одного крупного писатеВнля, который не сотрудничал бы с популярными периодичесВнкими изданиями. Да и книга наравне с газетой при первой же (технической) возможности с готовностью переоделась в "одежду», удобную для путешествия без чинов, благо пере-

208 Многие путешественники по Соединенным Штатам отмечали комическое единообразие, с каким пассажиры, едва усевшись в железВннодорожном вагоне или ступив на палубу парохода, разворачивали кажВндый свою газету.

209 Цит. по: Zboray R. Op. cit. P. 79.

210 Fishlcin S.H. From Fact to Fiction. Journalism and Imaginative Writing in America. London, 1985. P. 14.

_____Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 143

сылка стоила дешево и имела широкий социальный и геограВнфический охват. Публикации, представлявшие собой нечто среднее между газетой и книгой (прототипы современных "пейпербеков»), плодились начиная с 1830тАФ1840-х годов и распространялись, как правило, по почте тАФ по подписке.

Уподобление, хотя бы и чисто внешнее, литературного произведения почтовому отправлению приветствовалось шиВнрокой публикой, но хранителей культурного наследия, разумеВнется, не могло не коробить. Представления о литературном произведении как о цели-в-себе, о нерукотворном памятнике, о безупречной форме, в которой воплощены "благороднейшие мысли», и о нем же как о фактически средстве общественной коммуникации тАФ неуютно сосуществовали в американском контексте, превращая книгу в заведомо двусмысленный объект. Обозначенные функции казались, да и поныне многим кажутся, вопиюще несовместимыми. В то же время для их уверенной дифференциации культурный контекст США не давал и не дает оснований: сказывается не только отсутствие прочной традиции, но и подозрительное отношение к иерарВнхии, к любым обоснованиям избранничества без выборов, из политики распространяемое в сферу культуры. "ДемократичесВнкий принцип ныне столь же очевидно заявляет о себе в литеВнратуре, сколь и в политике, тАФ констатирует не без торжественВнности \"North American Review\" в начале 1840-х годов. тАФ В литературе, которая создается для народа, если не самим нароВндом, всегда больше энергии и простоты, больше увлекательноВнсти и свободы, меньше изысканности и утонченности, чем в той, что предназначена для образованного класса и аристокраВнтов». Обращаясь к массам, говорится дальше в той же статье, "писатели будут руководствоваться количеством, а не качеВнством получаемой хвалы и свою репутацию будут мерить объеВнмом полученного дохода»211.

Отстраниться от участия в общенациональном разговоре-обмене значило для писателя остаться в пустоте и одиночеВнстве, не говоря уже о безденежье. Принципиального отшельВнника, такого, например, как Генри Торо, это, конечно, не могло остановить: в "Уолдене» он последовательно противоВнпоставляет свои сочинения массовидным, общедоступным текстам, путешествующим по почте: "Что касается меня, то я легко мог бы обойтись без почты. Я считаю, что через нее посылается крайне мало важных вестей... Городская почта тАФ это учреждение, где мы всерьез предлагаем человеку \"пенни

211 Railton S. Authorship and Audience. Literary Performance in American Renaissance. Princeton: Princeton University Press, 1991.. P. 27.

144

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 145

за его мысли\", как часто делаем в шутливой поговорке»212. Однако большинство американских литераторов не были расВнположены к радикальному противостоянию "почтово-рыноч-ной» словесности. Такая (оп)позиция ощущалась как эконоВнмически нереальная и тАФ что еще важнее! тАФ подозрительная в нравственном отношении.

М. Фуллер, одна из "иятельнейших литературных дам XIX столетия, в заметке с характерным названием "Поэты для народа» (1846) использует как раз интересующую нас метаВнфору тАФ литература-как-переписка тАФ и при этом формулируВнет следующую дилемму: "Стихи или вообще произведения литературы можно представить себе в двояком освещении. Можно признавать таковыми лишь совершенные сочинения и требовать, чтобы все, предаваемое печати для блага челоВнвечества, отвечало наивысшим критериям формального соверВншенства... <С другой стороны,> литературу можно рассматВнривать как огромную систему взаимного истолкования (mutual interpretation), в которой участвуют люди разных сортов и сословий. Это своего рода переписка между членами одной семьи, которые часто пребывают в разлуке и озабочены тем, чтобы остаться друг для друга в духовном соприсутствии». Далее Фуллер поясняет, что книга-как-памятник и книга-как-письмо предполагают существенно разное к ним отношение. Одна хранит золотые зерна непреходящей мудрости, другая приглашает к демократическому общению, в рамках котороВнго люди обмениваются опытами текущей жизни. К мудрости человек приобщается почтительно тАФ опыт осваивает с интеВнресом, но без пиетета. И та и другая установка, по мысли Фуллер, в крайнем развитии бесплодна и даже опасна. УпорВнствуя в первой, недолго впасть в "чрезмерную требовательВнность» (hypercriticism) и "педантство», другая чревата "неразВнборчивой терпимостью и неправомерным уравнением того, что подлинно прекрасно, с тем, что не более чем сносно». "Гармонизация» обеих возможностей желательна, но не ясно, как ее достичь, и собственные симпатии Фуллер, при всех оговорках и сомнениях, довольно явно отдает второй: "Дух времени, упорно ищущий пути, подчас непредсказуемые, к достижению наибольшего счастья для наибольшего числа людей... отдает первенство той тенденции, что располагает к наибольшей открытости и щедрости»213.

К этому же времени (1845) относятся мечтания Эдгара По об "анастатической печати» тАФ новейшей технологии, которая позволила бы писателям избежать, во-первых, зависимости от издателей, интересующихся исключительно выгодой, и "поВнзнакомить публику с сочинениями, которые наиболее ценны, однако и наименее доступны, поскольку не поддаются проВндаже», и, во-вторых, отчуждающего, обезличивающего эффекВнта печатного текста: сохраняя индивидуальные особенности почерка, книга, подобно частному письму, давала бы читаВнтелю ощущение непосредственного, почти телесного соприВнкосновения с автором. Но самое интересное тАФ- то, что, при всех притязаниях на духовный аристократизм, По явно озаВнбочен демократизацией литературного поля, обеспечением его равнодоступности, вплоть до неразличения ролей писателя и читателя: "Ныне литературный мир представляет собою неВнкий не вполне отвечающий своему назначению Конгресс, большинство членов которого вынуждены слушать в молчаВннии, в то время как привилегия красно говорить принадлеВнжит немногим. При новом режиме вторые смогут высказыВнваться так же часто и свободно, как и первые, и удостоятся, несомненно, ровно такого внимания, какого заслуживают внутренние достоинства их речений»214.

Итак, восходящий к европейскому Возрождению духовно-аристократический идеал "государства словесности» (repub-lique des lettres) в американском контексте перетолковывался как демократическая "республика писем» тАФ "асть народа над словесностью215. Новое, "буквалистское» прочтение старой фразы указывало на изменившиеся условия функционироваВнния литературы как социального института. В становящейся империи коммуникаций художественная словесность осознаВнвала себя причастной к "астному центру, который был везВнде, куда досягало печатное слово, свободно конвертируемое в общественное "ияние (голоса) и деньги, и в то же время,

212 Эмерсон Р. Эссе; Торо Г. Уолден, или Жизнь в лесу. М.: Худож. лит., 1986. С. 450-451.

213 Цит. по: Zweig С. Feminist Conversations. Fuller, Emerson, and the Play of Reading. Ithaca; London: Cornell University Press, 1995. P. 209.

214 The Complete Works of Edger Allan Рое (17 vols). J.A. Harrison (ed.). N.Y.: AMC Press, 1902. Vol. 14. P. 153, 159.

215 "Никогда еще сочувствие, признание и внушительное вознагражВндение не были обеспечены писателю так верно, как теперь, тАФ рассужВндает в 1859 г. литературный обозреватель популярного американского журнала "Harper\'s Magazine» (в статье с характерным названием: "ПубВнлика, которой счет на миллионы»). тАФ Дело в том, что народ теперь видит в литературе свою собственность... и намерен воспользоваться правом хозяина \"без посредников и условий\"» (В оригинале употреблена терВнминология из лексикона торговцев недвижимостью) тАФ Цит. по: Railton S. Op. cit. P. 19тАФ20.

146

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

наряду с личной перепиской216, тАФ скромной провинцией, где культивировалась тоска-мечта по "настоящему разговору» тАФ общению личностному, интимному, не ограниченному прагВнматической функциональностью. Увы, за пределами семейноВнго круга (или узкого слоя культурной элиты) этот идеал ощуВнщался как безнадежно периферийный.

Та же Маргарет Фуллер пишет собрату по кружку транс-ценденталистов Э. Чаннингу из Чикаго в августе 1843 г.: "Красота этих мест ошеломляет, но люди, ах, как же среди них одиноко!., их заботит, мне кажется, исключительно то, как достать из земли ее богатства». Относительно упований Чаннинга на распространение в западных штатах задуманного им интеллектуального журнала Фуллер полна пессимизма: "Меня всерьез огорчает, дорогой Уильям, что я ничем не смогла помочь Вашему делу, по той простой причине, что у меня не было ни одного разговора, где можно было бы естеВнственно затронуть те предметы, которым Вы намереваетесь посвятить Ваше издание. Всякий раз я вынуждена выслушиВнвать отчеты о местных делах, о политике или сельском хоВнзяйстве, или рассказы о домашних заботах, или охотничьи рассказы. Обо мне лично никто не задал ни единого вопроВнса... Друг мой, я отчаянно скучаю по дому, только где же этот дом?»217 Публичное общение сосредоточено на "деле» и равВннодушно к личностям; в качестве его заложников двое одиВнночек тАФ Фуллер и Чаннинг тАФ общаются на расстоянии, поВнсредством писем, и взаимопонимание между ними полнее, чем у каждого с непосредственным окружением. Желанный для Фуллер "дом» фигурирует как противоположность вездеВнсущего рыночного обмена, но это какой-то призрачный дом, неизвестно где существующий, тАФ возможно, дом-вигвам, возВндвигаемый всякий раз на новом месте: там и тогда, где и когда письмо попадает в руки понимающему адресату.

Поэтому скепсис в отношении обезличенной почтовой коммуникации не мешает Торо сравнивать хорошую книгу именно с письмом: "Я жду от каждого писателя, плохого или хорошего, тАФ заявляет он в начале \"Уолдена\", тАФ простой и искренней повести о его собственной жизни, а не только о

216 Взаимосвязь литературы и эпистолярного творчества отмечалась не раз, в частности то, что рост масштабов личной переписки (котоВнрая приучала читательское воображение к работе вчувствования в друВнгую личность, конструирования ее в воображении) сопутствовал и косВнвенно способствовал становлению вкуса к чтению беллетристики и массовизации ее аудитории.

217 The Letters of Margaret Fuller. Vol. 3. P. 142.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 147

том, что он понаслышке знает о жизни других людей: пусть он пишет так, как писал бы своим родным из далеких краев...»ш (курсив мой. тАФ Т.В.). Домашняя, душевно-родственная связь, как явствует из этой метафоры, особенно остро переживаетВнся на расстоянии.

Через этот парадокс мы попытаемся понять условия неВнписаного пакта, наново заключаемого между литератором и читателем в Америке.

Важнейшее отличие личного письма от газеты состоит в том, что оно начинает свой путь в пространстве сугубой приВнватности и в другом таком же пространстве его заканчивает. Само же движение осуществляется в пространстве общедосВнтупном и обобществленном. Определяющей характеристикой письма как средства общения выглядит поэтому его оборачиВнваемость {конвертируемость). Листок, которому доверено мое, пишущего, самовыражение, должен спрятаться в конверт или вывернуться лицом внутрь, оборотом наружу (вплоть до сеВнредины XIX в. письма, как известно, просто складывались втрое и запечатывались воском или облаткой). Публичное лицо письма безлично тАФ оно несет на себе лишь ясно читаВнемые знаки законности его движения в системе коммуникаВнции: адрес и имя адресата, которому предстоит оплатить поВнчтовую услугу и/или марку как свидетельство предоплаты. Между внешней униформностъю, которая обеспечивает письму подвижность, и уникальностью обращения одного индивида к другому нет прямой связи, но имеется парадоксальная взаВнимозависимость: в отсутствие того или другого (униформно-сти или уникальности) письмо не является по-настоящему письмом. Его существо, таким образом, связано с двойной принадлежностью тАФ социальной макрокоммуникации, котоВнрая развивается вширь, стремится к экспансии, и индивидуВнальной автокоммуникации, направленной в глубь каждой отдельно взятой личности.

На обоюдную дистанцированность и неуверенность как характеристики "общения путем переписки» обратил внимаВнние еще А. де Токвиль, и он же был склонен трактовать эти свойства как отличительные черты американского (или совреВнменного) социума в целом. В "эпоху демократии», обобщал он, люди "оказываются предоставленными самим себе; рассчитыВнвая лишь на собственный ум, они почти всегда терзаются соВнмнениями...». Разрывы, требующие преодоления, отделяют одного человека от другого и даже его же тАФ от самого себя:

Торо Г. Цит. соч. С. 385.

148

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

в силу изменчивости внешних обстоятельств личность то и дело от себя удаляется: "...мысли людей, живущих в демокраВнтических странах, часто имеют неустойчивый характер... поВнскольку их общественное положение беспрестанно меняется, само непостоянство судьбы не позволяет им твердо держатьВнся какого-либо из своих убеждений». Из этих наблюдений Токвиль делает важный вывод применительно к сфере общеВнния и тем новациям, которые вносит в нее "эпоха демокраВнтии»: речь людей "должна быть достаточно просторной для того, чтобы включать в себя все эти колебания. Поскольку они никогда не знают, будет ли идея, которую они выражаВнют сегодня, соответствовать той новой ситуации, в которой они окажутся завтра, они естественным образом обретают склонность к абстрактным словам. Абстрактное слово подобно шкатулке с двойным дном: вы можете положить в нее любые идеи и незаметно для посторонних глаз забрать их назад»219.

Слово здесь уподобляется контейнеру, оно безлично, поВнскольку в нем важна функция тАФ способность заключать в себе нечто, исправно служить переносчиком смысла. Что касаетВнся внутреннего содержания, то оно, во-первых, принципиальВнно заменимо (может быть "ожено или изъято из шкатулки), а во-вторых, разделено внутренней границей (мнимым дном): то, что выше, тАФ явно любому, кто откроет, то, что ниже, тАФ эксклюзив для понимающих. И именно там, в поддонье, происходит тАФ точнее, может происходить тАФ скрытый от догВнляда обмен, не отменяющий обмена общедоступного, но соВнставляющий его дополнительное, тайное измерение.

Если рассматривать почту как метафору системы социальВнного обмена тАФ коммуникации (все более) массовой и движиВнмой в своем развитии мотором рынка, то можно констатиВнровать: книга-письмо одновременно принадлежит к ней и специализируется в ее рамках как возможность полноценно-индивидуального, непосредственного тАФ при всей опосредоВнванноетДв буквой и расстоянием тАФ общения220. Осуществление этой возможности ничем не гарантировано: ведь о двойном дне шкатулки догадается не всякий, и даже не всякий удоВнсужится поднять крышку!

219 Токвиль А. де. Цит. соч. С. 356тАФ357.

220 Развитие информационного рынка быстро привело к специалиВнзации каналов: за частным письмом закрепилась почти исключительно частная же тематика тАФ для американца, желавшего поделиться с далеВнким корреспондентом общественной новостью, проще и дешевле было послать по почте газету.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 149

Доступ в пространство неповторимо-индивидуального Другого опосредован успешным контактом с коллективно-безличным Другим, а также догадливостью адресата, его споВнсобностью различить в себе эти две ипостаси. Для начала, впрочем, их должен различить в себе и в адресате сам пишуВнщий. У Торо в "Уолдене» есть такой эпизод: индеец приноВнсит в дом белого сплетенные им корзины и... уходит ни с чем: к его искреннему удивлению, хозяин, даже будучи вежливо расположен к незваному гостю, не торопится приобретать его корзины. Индеец не понимает, что куплен может быть тольВнко товар, а товаром предмет становится за счет изменения "естественной» системы отношений по его поводу. Себя в качестве литератора Торо в данном случае уподобляет индейВнцу. "Он (индеец. тАФ Т.В.) не знал, что необходимо сделать покупку выгодной для белого, или хотя бы уверить его в этом, или же плести что-либо другое, что выгодно покупать. Я тоже плел своего рода тонкие корзины, но не сумел устроить так, чтобы хоть кому-нибудь было выгодно их купить. Но я-то все равно считал, что плести их стоит, и вместо того, чтобы выВняснять, как сделать приобретение моих корзин выгодным для людей, я стал искать способы обойтись без их продажи»221.

Перифразировать суть проблемы, образно сформулированВнной Торо, можно так: будучи автором литературных послаВнний, я должен осознать себя также в качестве их продавца, тАФ не только создать и отделить от себя свое произведение, но и специфическим образом его адресовать тАФ уверить потенВнциального адресата, что оно ему как покупателю предназнаВнчено, для него как покупателя представляет ценность. Опознав в книге-товаре собственное отраженное желание (как правило, нехитрое, исчислимое по общему знаменателю), публика, в обмен на его удовлетворение, предоставит автору свое вниВнмание и деньги. Предполагаемые ситуацией маневры поВнтенциального продавца в виду потенциального потребителя товара, даже если они предпринимаются пишущим бессознаВнтельно, не способствуют "аутентичности» личностного самоВнвыражения или контакта. Однако если их не предпринимать, книга вообще никуда не продвинется и никого не достигнет. В литературной практике Торо такая ситуация воплотилась однажды слишком даже буквально: нераспроданный тираж книги "Неделя на реках Конкорд и Мерримак», дабы не заВнгромождать издательский склад, был целиком выслан автоВнру. Это было тем легче сделать, что книги, пришедшие из

221 Торо Г. Цит. соч. С. 397.

150

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

типографии, даже не распаковывались. На пачках значилось: "Г.Д. Торо. Река Конкорд, 50 экз.». Издателю оставалось тольВнко вычеркнуть слово "река», с грустной иронией констатиВнрует Торо в дневнике, приписать вместо него "штат МассаВнчусетс» и отправить книги на почту. "Теперь уж куда как ясно, ради чего я пишу и чем венчаются мои труды»222. НаВнзвание реки преобразовалось в название города, невостребоВнванный товар тАФ в личную собственность производителя, а имя несостоявшегося автора тАФ в имя частного лица, проживаюВнщего по определенному адресу.

М. Фуко связывал становление авторской функции с проВнисходящим в конце XVIII тАФ начале XIX в. осознанием литеВнратурного дискурса как собственности и товара. Имя автора занимает почетное место на обложке книги, как имя отпраВнвителя на почтовом конверте, или марка на нем же, или торВнговая марка (Влбрэнд») тАФ так или иначе товарный знак, гаранВнтия предсказуемого качества продукта, обеспечивающая его продвижение (Влпромоушн») к адресату в пространстве публичВнности. Опыт По, Мелвилла, Твена, других американских лиВнтераторов говорит, что пишущий зачастую ощущал себя в плену у собственного имени-как-брэнда, точнее, инерции читательских ожиданий, которые предъявлялись к имени. Необходимость соответствия им (т.е. себе, но тАФ в обобществВнленном, публичном, товарном качестве) провоцировала внутВнренний конфликт, тем более трудноразрешимый, что он снова и снова воспроизводился двойственной природой литературВнной коммуникации. В качестве профессионала литератор был заинтересован в возможно более многочисленном потребителе (в этом смысле брэнд был только полезен), в качестве автоВнра экзистенциальных посланий искал контакт с понимающим Другим (в этом брэнд мог только мешать). Вторая задача переживалась как не совместимая с первой, но и не разреВншимая вне ее.

Параллельно с "овеществлением» авторской функции разВнвивался процесс "овеществления» функции читательской, что, пожалуй, неудивительно. Институт литературы, устроенный по республиканскому принципу, подразумевает коллективную "асть публики-как-потребителя, а также повышенную активВнность индивидуального читателя как его/ее суверенное праВнво, если не обязанность. По замечанию В. Беньямина, в услоВнвиях развития медиа, расширения возможностей и поводов к

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 1 5 1

индивидуальному письменному выражению "разделение на авторов и читателей начинает терять свое принципиальное значение. Оно оказывается функциональным, граница может пролегать в зависимости от ситуации так или иначе» тАФ "возВнможность стать автором» становится "всеобщим достояниВнем»223. По Эмерсону, активное чтение есть по сути соавторВнство тАФ мысль эта выражается в его эссе в том числе в метафорической форме: "Как пишут в журналах, \"выделено нами\". Читатель получает от книги прибыток в меру собственВнной чуткости к прочитанному»224. Чтение (интерпретация) и письмо предстают здесь как равноправные операции: читаВнтель "переписывает» авторский текст, добавляя выделение от себя, тем самым уточняя или даже преобразуя смысл выскаВнзывания. Но также и писатель, перечитывая собственнный текст, сталкивается с фактом своей нетождественности себе же: "Пройдет месяц, и я не сомневаюсь, что буду с удивлеВннием вопрошать себя: кто этот человек, написавший столько связанных между собой страниц»225.

Одним из следствий радикального уравнивания ролей, традиционно соотносимых иерархически226, стало то, что не только у пишущего, но и у читающего постепенно формиВнруется функциональная маска, порождающая в свою очередь специфическую изощренность сознания в смысле способноВнсти к различению маски и лица. В современном обществе каждый человек принадлежит (более или менее сознательно) к одному или нескольким "потребительским сообществам», из которых любое тАФ локус обобщенного опыта, интереса и "готового» спроса. Эквивалентом такого объединения в комВнмуникативной сфере является то, что Ст. Фиш определил как "интерпретативное сообщество» (опосредованность общения этой формой коллективности можно, по-видимому, считать признаком развитого информационного рынка). В этом конВнтексте становится не только возможным, но и актуальным

222 The Journal of Henry D. Thoreau. B. Torrey and F.A. Allen (ed.). 14 vols. Boston: Houghton Mifflin, 1906. Vol. 5. P. 459тАФ460.

223 Беньямж В. Цит. соч. С. 44.

224 The Works of R.W. Emerson Houghton. Boston; N.Y.: Mifflin and Co., 1903. Vol. 8. P. 185.

В том же эссе (ВлЦитирование и оригинальность») Эмерсон развиВнвает аналогию между отношениями писателя и читателя и взаимовыВнгодной торговлей.

225 Эмерсон Р.У. Цит. соч. С. 225.

226 Хотя бы потому, что на протяжении столетий письмо, создание текста было уделом неизмеримо меньшего числа людей, чем его восВнприятие, чтение.

152

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

странноватый, почти абсурдный вопрос: в какой мере мое имя означает именно меня?

ВлThe word \"Personal\" now on an envelope means \"imperВнsonal\"» тАФ строка из стихотворения Э. Миллей (ВлConversation at Midnight») подразумевает распространенный PR-прием, когда рекламный текст навязывается под видом личной корВнреспонденции227. Знаки "эксклюзивного» послания используВнются при этом как способ привлечь внимание и завоевать доверие: в действительности "я» предполагаюсь письмом не как единственный в своем роде субъект, а как обобщенный потребитель. Ко мне обращаются "лично», тем вернее присоВнединяя меня к безличной категории -группе. Таким образом, не только писатель, но и читатель получает функциональный "клон» (результат адаптации, пригонки к социальному окруВнжению), который для него одинаково важно уметь принять и уметь отвергнуть. В идеале эти две операции предполагаВнют друг друга: неумение балансировать ими чревато личносВнтным небытием (в одном случае) или небытием социальным (в другом).

Еще один парадокс, неотделимый от нового состояния культуры: широкий охват, оперативность и эффективность обмена не обеспечивают содержательности коммуникации, тАФ напротив, нарастает контраст между стремительностью двиВнжения текстов и бедностью, обезличенностью, предсказуемоВнстью передаваемого содержания. Неизбежность "выбирать... между тем, чтобы говорить все никому или ничего тАФ всем»228,

227 Рекламные циркуляры начали распространяться по почте в АмеВнрике в XIX в. Как пример характерной реакции на них можно привеВнсти письмо, опубликованное газетой "New York Times» в 1875 г. под заВнголовком "О несносности циркуляров»: читатель жалуется на то, что торговцы в своих усилиях добраться до потребителей напрямую стали столь изощренны, что их послания невозможно отличить от личной корВнреспонденции: "Они обманчивы и соблазнительны. Они являются к вам в красивых конвертах с монограммами, снабженные марками по всем правилам. Их невозможно опознать среди прочей утренней почты. Их приходится прочитывать со всем вниманием» {Laird P.W. Advertizing Progress. American Business and the Rise of Consumer Marketing. Baltimore; London: The Johns Hopkins UP, 1998. P. 59).

Вольным и невольным сближениям литературы и рекламы в совреВнменной культуре посвящена книга Дж. Вик: Wicke J. Advertising Fictions: Literature, Advertisement, and Social Reading. N.Y. and Guildford: Columbia University Press, 1988. В самом общем виде можно сказать, что литераВнтура и реклама схожи тем, что пробуждают устремление к тому, чего нет, тАФ только в случае рекламы оно замыкается на конкретный товар, а в случае литературы может служить мотором личностного развития.

228 Guiraud P. Les Sanctions secondaires du langage // Le langage. La Pleyade, Gallimard, Paris, 1987. P. 461.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 153

в американской практике рано становится предметом писаВнтельских комментариев. В качестве примера можно привесВнти язвительное замечание Торо в "Уолдене»: "Мы очень спеВншим с сооружением магнитного телеграфа между штатами Мэн и Техас, ну, а что, если Мэну и Техасу нечего сообщать друг другу?»229

По мере того как разговор на расстоянии становится отВнкрыто публичным, общедоступным, экстенсивным, его экзиВнстенциальная составляющая как бы "прячется» в глубину, уходит из зоны принудительной гласности и обобществленВнного языка. Желаемая интимность контакта ассоциируется с анонимностью, но с анонимностью особого рода: это не фунВнкциональная стандартность газетного дискурса, а смысловая бесконечность подразумевания, обоюдопонятного намека. Формулу такого общения дает знаменитое сегодня (что само по себе парадокс!) стихотворение 288 Эмили Дикинсон о нежелании быть знаменитой: "/ am nobody тАФ who are you тАФ are you тАФ Nobody тАФ too?» "Я тАФ никто. А ты? Тоже никто?..» "Then there is a pair of usтАФ Don\'t tellтАФ They\'ll advertise, you know...» "Тогда мы с тобой пара, только молчи, не то \"они\" разгла-сят-\"разбазарят\"...» Подлинное общение поэта и читателя описывается здесь как сговор "никого» с "никем», секретное приложение к публичной речи, связанное с ней чисто негаВнтивно. Публичная речь ассоциируется с тавтологией самонаВнзывания230, с повтором собственного имени, фактически его обезличивающим: оно уже не вполне собственное, ибо преВнбывает в залоге у "них» (Тпеу).^л^нрнимность выступает как синоним и одновременно антоним безличности тАФ она предВнполагает высокую индивидуализированность общения в соВнчетании с риском и отсутствием каких-либо гарантий.

В "поддонном» (если использовать метафору Токвиля) пространстве пишущий субъект, говоря словами М. Фуко, может "постоянно растворяться», и в него же читающий субъект может себя "постоянно проецировать», строя субъекВнтивные тАФ не подлежащие авторизации, ничьи и в этом смысле сомнительно законные тАФ версии-интерпретации. ПоследоваВнтельное освобождение обеих сторон от "готовых» функцио-

229 Эмерсон Р. Эссе; Торо Г. Уолден, или Жизнь в лесу С. 421.

230 How drearyтАФ to be Somebody! How public тАФ like a Frog тАФ

To tell one\'s name тАФ the livelong June тАФ To an admiring Bog!

Ср. в переводе А. Шараповой: "...Весь июнь твердишь Болоту: //тАФ Я не просто так, а \"кто-то\"!»

154

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

нальных оболочек создает шанс для искупительного восстаВнновления дискурса-вещи в дискурс-действие231 тАФ точнее скаВнзать, взашиодействие: свободное, поскольку тайное; подозриВнтельное, поскольку тайное; остро личное, несмотря на безымянность.

В уитменовской "Песне о себе», можно сказать архети-пической американской поэме, общение Я и Ты строится как раз по этой модели. Оно носит разом вызывающе публичный и ошеломляюще приватный характер тАФ развертывается в необъятном и неопределенном диапазоне между клише рыВнночной риторики и интимным, вне условностей, форм и рифм, шепотом на ухо (то и другое за пределами традициВнонной литературной нормы). Вот пример обращения к читаВнтелю из начала поэмы:

Ты думал, что тысяча акров тАФ это много? Ты думал,

что земля тАФ это много?.. Побудь этот день и эту ночь со мною,

и у тебя будет источник всех поэм, Все блага земли и солнца станут твоими

(миллионы солнц в запасе у нас)...

Саморекламные интонации звучат здесь как подражание соответствующей торговой практике и как пародия на нее, явно рассчитаны на привычку к ней и сформированную усВнтановку ее небуквального восприятия. Лирическая "персона» у Уитмена рекламирует себя и даже выставляет "на аукцион» (части 7 и 8 поэмы "О теле электрическом я пою»), навязВнчиво предлагает-продает во множестве воплощений и, однаВнко... всякий раз ускользает, оставляя читателя-покупателя в обескураженно-изумленном одиночестве. Характерен в этом смысле финал "Песни о себе»:

...(эти страницы) ускользнут от тебя сначала,

и чем дальше, тем больше, и я ускользну от тебя, Даже когда ты решишь, что ты, без сомненья,

меня уловил, тАФ гляди! Ты уже видишь, что я убежал от тебя...

Я там, где меня нет, я тАФ никто, я назначаю Тебе свидание нигде или иначе тАФ в пространстве возможности. Итог-апофеоз непомерно длинной поэмы-песни выглядит как отсутствие итога: субъект речи исчезает, уступая право голоса и бремя

231 См. об этом: Что такое автор? // Фуко М. Воля к истине. М.: Магистериум, 1996. С, 13тАФ14.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 155

самовыражения слушателю-адресату. "Listener up there, what have you to confide to me?» тАФ "Ты, слушающий меня, надо мной склонившись, что имеешь ты мне поведать?» Это может быть обращение к Богу, но скорее всего тАФ к читателю, котоВнрый общается с книгой-посланием, склонившись над нею наедине: неожиданным образом ему предъявляется требование встречной речевой активности, ответной инициативы, предВнприимчивости и риска. "Ускользание» со стороны поэта окаВнзывается необходимой провокацией, выталкивающей читатеВнля в повышенно активный, индивидуально ответственный, творческий режим общения с текстом. Ценность "прирастает» в процессе встречного движения смысловых интенций и инВнтерпретаций, осуществляемого в некотором принципиально "промежуточном» времени-пространстве. Это время-пространВнство торга, когда "сделка» еще не заключена, окончательность смысла никому не доступна, зато альтернативные возможноВнсти, версии, условия, оговорки множатся и плодятся232.

ВлЗагадочный торг» тАФ "enigmatic negotiation»233 тАФ эта метаВнфора, по пафосу удивительно совпадающая с направлением наших размышлений, употреблена поэтом А. Гроссманом как характеристика (к сожалению, беглая) поэтики Уитмена. Мы попробуем использовать ее как призму восприятия при разбоВнре и других художественных текстов американской традиции.

Натаниел Готорн: писатель-таможенник

Творческая ситуация Натаниела Готорна (1804тАФ1864), при всей индивидуальной неповторимости, вполне может быть рассмотрена нами как "типический случай»: писатель был умеренно популярен, но не знаменит, чуток к отечественной культурной среде, но не склонен к радикальным жестам в духе Уитмена или Торо тАФ патетическим славословиям или обли-

232 В Америке XIX в. торговые контракты нередко заключались по почте, при этом действовало так называемое "правило почтового ящика» (mailbox rale): обязательство считалось вступившим в силу в момент поВнлучения письма партнером и считалось принятым в момент отправления им ответа {Fried Ch. Contract as Promise. Cambridge, Mass.: Harvard UP, 1981). Ключевая роль адресата в этом процессе может быть поставлена в параллель с привилегированной ролью потребителя в рыночном обществе и читателя в контексте демократической литературной коммуникации.

233 Grossman A. Whitman\'s "Whoever You Axe Holding Me Now in Hand»: Remarks on the Endlessly Repeated Rediscovery of the Incommensurability of the Person // Breaking Bounds. Whitman and American Cultural Studies. B. Erkkila, J. Grossman (eds.). Oxford; N.Y.: Oxford UP, 1996. P. 115.

156

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

чениям. Собственные литературные "координаты» он опреВнделял на ощупь и довольно долго: романическому дебюту предшествовали два десятилетия (с 1830 по 1850 г.) трудов предуготовительных и почти безвестных. За это время вышВнли в свет около ста рассказов, к которым сам Готорн отноВнсился с сомнением тАФ характеризовал как "пустяки» (trifles), обделенные "глубоким содержанием» и достойные разве что анонимной публикации. Неуверенность в собственном, как писателя, социальном статусе, сомнения в оправданности этого странного занятия, соединяющего в себе свойства исВнповеди и доходного промысла, отразились в авторском преВндисловии к роману-дебюту "Алая буква» (1850).

Лирический скетч под названием "Таможня» был напиВнсан еще в конце 1840-х годов и предназначался для очередВнного сборника рассказов, но вместо рассказов вышел роман, к которому очерк "прилепился» как бы случайно, но и ниВнкак не случайно, под видом предисловия. Фактически в нем формулируются условия "пакта о взаимопонимании» с читаВнтелем, выстраданного на протяжении двух предыдущих десяВнтилетий. Тема литературы как общения здесь не заявлена прямо, но обнаруживает себя косвенно, воплощаясь в неприВнтязательной с виду и причудливой при ближайшем рассмотВнрении игре метафор. На ней мы и сосредоточимся.

Готорн начинает с того, что свою "брошенную в шумный мир книгу»234 сравнивает с письмом, отправляемым далекой толпе читателей в надежде на их коллективную благосклонВнность. И тут же, в соседней фразе, заявляет: художественное повествование, независимо от того, каковы его предмет и тема, тАФ род исповеди, доверительного признания. Два тезиВнса, ощутимо противореча друг другу, складываются в вопрос: что за странное желание исповедоваться письменно, адресуя откровения толпе посторонних?!

Похоже, что автор здесь спорит с собою, апеллируя поВнпеременно к противоположным позициям235 и косвенно

234 Готорн Н. Избр. произв.: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1982. Т. 1. С. 40. Здесь и далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте.

235 Сходная мысль о насущности душевного общения, оттененная сомнениями в его возможности, встречается в переписке Готорна, ср.: "Не знаю, найдет ли Вас это письмо, но вверяю его всем ветрам в наВндежде, что какой-нибудь небесный бриз донесет его до Вас; я полагаю, что сердце, взывающее к другому сердцу, не может не быть услышано и не услышать, раньше или позже, ответ» (The Letters of Nathaniel Hawthorne. Vol. 1. T. Woodson, L.N. Smith, N.H. Pearson (eds.). Columbus, Ohio: Ohio UP, 1984. P. 461).

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 157

вовлекая в спор читателя. Со стороны пишущего, утверждаВнет Готорн, по меньшей мере опрометчиво надеяться на то, что среди массы чужих и равнодушных людей его книга найВндет тех немногих, кто поймет ее "лучше, нежели большинВнство его приятелей по начальной школе или по школе жизВнни». Есть, разумеется, сочинители, которые, идя на поводу у подобных фантазий, "позволяют себе пускаться в такие отВнкровенные признания, которые пристойно делать лишь од-ному-единственному, родственному по духу и сердцу, сущеВнству» (с. 40). Но их поведение оценивается повествователем как неуместная и неприличная навязчивость и вызывает боВнлее осуждение, чем сочувствие.

Раз так, может ли литературный акт в принципе удовлетВнворить экзистенциальную потребность в общении? Ответить "нет»? При этом "мысль съеживается, а язык примерзает к гортани», писателю впору склониться повинно и признать правоту прадедов-пуритан, считавших "щелкоперство» всего лишь тщеславной и легкомысленной эгоистической забавой. Ответить "да»?

Да, Готорн стремится оправдать литературу как специфиВнческий вид "настоящего разговора», глубокого и душевного. Конечно, писательство не допускает откровенности, к какой располагает беседа с глазу на глаз, тАФ в лице читателя писаВнтель беседует с "другом, не самым близким, но внимательным и чутким» (курсив мой. тАФ Т.В.). Точно, гибко и неукоснительВнно соблюдаемая дистанция (не слишком далеко, но и не слишком близко), регулировать которую позволяют стратегии чтения и письма, дает возможность избежать, с одной стоВнроны, отчуждения, с другой тАФ беiеремонной навязчивости. Писатель и читатель могут чувствовать себя раскованно, соВнхраняя каждый свое "сокровенное Я» под целомудренным покровом236, могут говорить о заповедно личном, соблюдая неприкосновенность личностных границ.

Вл...Только в такой степени и в таких пределах писатель может быть автобиографичен, не нарушая при этом ни интеВнресов читателя, ни своих собственных» (с. 41). И лексика, и построение (интонация) этой фразы, заключающей вводный параграф текста, подразумевают некоторую формальность, "контрактность», условленность взаимоотношений, которые одновременно препятствуют интимности и обеспечивают ее.

236 Символический образ "вуали», "занавеси» (veil) фигурирует во многих произведениях Готорна, один из самых знаменитых примеров тАФ новелла "Черная вуаль священника».

158

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Основная часть "Таможни» тАФ рассказ о сравнительно недолгом периоде службы Натаниела Готорна на сэйлем-ской таможне. В эти месяцытАФ с января 1839-го по ноябрь 1840-готАФ он не сочинял художественной прозы и имя его разносили по миру не титульные листы книг, а ящики и тюки с товаром, на которых оно (имя) было выведено черВнной краской по трафарету в знак того, что таможенный сбор оплачен. Кто знает, не без иронии предполагает Го-торн, быть может, его известность в качестве таможенника превзошла его славу как писателя? Читатель же спрашиваВнет себя невольно: зачем рассказывать, да еще так подробВнно, о временной профессиональной рокировке, к собственно романическому сюжету из жизни Сэйлема XVII в. не имеВнющей никакого отношения?

Случайный биографический факт здесь явно принимает символическую весомость. Что такое таможенник! Своего рода "пограничник», охраняющий интересы суверенных гоВнсударств, вступающих в торговые отношения. Что такое пиВнсатель! Эксперт по общению суверенных индивидов через посредство общедоступной буквы, текста-товара. В этом они похожи тАФ и непохожи друг на друга.

Вынужденно приобретенный опыт практической деятельВнности, замечает далее Готорн, оказался ценен тем, что засВнтавил его по-новому взглянуть на литературные занятия: "Для человека, мечтающего о литературной славе и завоевании таким путем места среди знаменитостей мира сего, будет весьВнма полезным, хотя и жестоким уроком выйти из узкого круВнга, где он пользуется признанием, и убедиться, насколько за этими пределами лишено значения все, что он делает и к чему стремится» (с. 59). Выйдя за пределы круга, живущего собВнственно литературными интересами, такой человек открываВнет для себя альтернативные круги-миры, из которых каждый внутренне самодостаточен, зачастую не подозревает о других и/или заочно их презирает. Расширив жизненный горизонт и заодно смирив художническую гордыню, писатель готов даже согласиться с тем, что эстетическая сфера тАФ нимало не привилегированная, а лишь одна из равноправных жизненВнных сфер. "Для душевного и умственного равновесия нам весьма полезно постоянное общение с людьми, вовсе на нас непохожими и не разделяющими наших стремлений, с людьВнми, чьи интересы и дарования мы в состоянии оценить, тольВнко полностью отвлекшись от себя. Обстоятельства моей жизни часто давали мне эту возможность, но особенно полно и разВннообразно я воспользовался ею в те годы, когда работал в

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 159

таможне» (с. 56). Экскурсия в мир коммерции, общение с людьми, непохожими на эфирных интеллектуалов из КонкорВнда или изящных стихотворцев из Бостона, тАФ не легкий и тем не менее оздоровляющий опыт. Поскольку, поясняет Готорн, обитание в центре единожды избранной и неизменной сисВнтемы координат уютно, но пагубно: оно расслабляет, лишает подвижности, энергии и еще целого ряда важных "мужественВнных» качеств, таких как "закаленность... решительность, тверВндость и постоянство, честность, умение полагаться на себя» (все тАФ свойства, традиционно приписываемые скорее делоВнвому человеку, чем художнику).

Из рассуждения следует, что едва ли не ценнейшее в творВнческом отношении достоинство тАФ способность человека меВнняться, принимать разные роли, заново находя (но отчасти и теряя) себя в каждой. Таможня тАФ узел коммуникаций, симВнволическая граница, где встречаются матрос, купец, чиновВнник, судовладелец и... писатель, тАФ место, искусству хоть и чуждое, но не вовсе бесплодное. "Граничный» способ сущеВнствования ставит под вопрос любое привычноетДв самоопредеВнление, в силу чего и рискован, и продуктивен. Без перехода границы, разделяющей мир литературы и мир торговой пракВнтики, Готорн не нашел бы сюжета для своего романа тАФ без пересечения границы в обратном направлении не обрел бы энергии роман написать.

По первому впечатлению, бесхитростно, но отнюдь не буквально правдиво Готорн рассказывает далее историю заВнмысла романа. В свете интересующей нас темы общения и общительности знаменательны многие ее детали, отчасти вымышленные. Вначале, как выясняется, была буква тАФ или письмо, тАФ поскольку слово "letter» переводимо двояко. А речь идет именно о письме, попадающем в руки повествователя в виде "небольшого пакета, завернутого в кусок старого пожелВнтевшего пергамента». Пакет найден в заброшенной комнате на третьем этаже таможни. Покрывающий его пергамент (Влобертка с виду напоминала официальный документ, составВнленный в былые времена, когда клерки покрывали своим чопорным почерком листы поплотнее наших») служит обоВнлочкой для содержимого, к которому, даже еще не изучив его, герой проникается "неосознанным любопытством» (с. 61). ВыВнясняется, что бумаги мистера Джонатана Пью, трудившегося в том же городе Сэйлеме и в той же должности, что Готорн,

237 "Привычка»тАФ другое значение слова "custom», фигурирующего в словосочетании "custom house» тАФ "таможня».

160

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

в далекие, дореволюционные времена, имеют скорее частный, чем официальный характер. Благодаря этой двойственности, неопределенности они, собственно, и сохранились: будучи в свое время приняты за служебные, они не были переданы наследникам, однако не будучи признаны общественной собВнственностью, не попали в архив. Так получилось, что в каВнчестве письма, неведомо кому предназначенного, они пылиВнлись в углу десятилетиями, пока не дождались адресата тАФ тоже таможенника и тоже писателя, которому для начала предстояло испытать себя в роли читателя-интерпретатора. Об этом своем опыте Готорн и рассказывает в подробностях, опять же как будто избыточных: дотошная детализация "реВнзонирует» символическими смыслами.

Письмо от мистера Пью обнаруживает ценное "ожение: тряпицу в виде алой буквы, обмотанную, в свою очередь, вокруг "бумажного сверточка». Текст, таким образом, служит оболочкой для буквы, а та тАФ для другого текста: истории некоей Эстер Прин, /Влинтерпретацией (новой символической оболочкой) которой обещает стать роман. При этом писатель нарочито преуменьшает собственную роль, изображая себя не автором, а всего лишь посредником, "транслятором», обраВнботчиком и издателем готового текста. Тряпичная буква, исВнкусно вышитая руками вымышленного персонажа (рукодельВнницы Эстер), используется им как канва для собственного художественного "вышивания»238: "я дал себе полную свобоВнду, словно все это тАФ плод моей собственной фантазии. Я настаиваю лишь... на достоверности общих контуров» (с. 64).

Итак, роман выдает себя за документ, но и не отрекаетВнся от романических вольностей, более того, намекает, что именно их посредством в повествование проникает автобиоВнграфическая подоплека, которую читающий может скорее угадать, чем опознать напрямую.

Рассказывая в подробностях о том, как рождался замыВнсел произведения, писатель, по сути, подсказывает нам, как его читать. При этом он последовательно опирается на две ключевые метафоры: нейтральной территории (ничейного, граничного пространства, где происходят непредсказуемые взаимодействия) и письма-перевертыша (снаружи тАФ надпись всем напоказ, внутри тАФ приватное, скрытое от посторонних глаз сообщение). В художественном тексте Готорн ценит спо-

238 Метафора чтения-письма как вышивания будет активно испольВнзоваться Генри Джеймсом, большим поклонником Готорна (см., в частВнности, новеллу Джеймса "Узор ковра»).

Б. Франклин

ж. -

Ф. Барнум

У. Хоуэллс

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 161

собность быть одновременно "конвертом» и собственно письВнмом. Отсутствие жесткой связи между внешней формой (ознаВнчающим) и внутренним содержанием (означаемым) сохраняет за адресатом простор для домыслов, их перебора, выбора индивидуально предпочтительного смысла. Благодаря этим же свойствам послание, даже будучи вручено прямо в руки, вскрыто и прочитано, может в любой момент опять обернутьВнся закрытым "конвертом»239. Смысл опять убегает, оставляя читателя в состоянии растерянном, раздраженном, хотя и небезнадежном.

Готорн завершает вступительную главу шутливым объявВнлением о собственном "гильотинировании», отделении "поВнлитической» головы от тела240. Этот жест прощания и новоВнго начала (Вл...таможня, подобно сну, осталась позади... я теперь обитатель другого города») очень характерен и напоВнминает "envoi» в финале "Песни о себе»: в обоих случаях "ускользание» автора подразумевает символический переход творческой инициативы к читателю. "Взаимооборачиваемость» их ролей подчеркивается, впрочем, и другими средствами. Готорн утверждает, например, что совершенным писателем можно стать, только будучи совершенным читателем (книги жизни), чем ему самому, увы, стать не удалось: "Передо мной была книга такая прекрасная, какой мне никогда не сочинить: ее писала реальность каждого пролетающего часа, и я мог бы читать лист за листом, но они немедленно исчезали по той лишь причине, что мысль моя была недостаточно проницаВнтельна, а рука тАФ недостаточно проворна, чтобы тут же запеВнчатлеть на бумаге только что прочитанное» (с. 67).

Намеченная в предисловии тема письма как динамичеВнского несоответствия буквы и смысла, знака как локуса обменВнной активности оркестрирована в основной сюжетной линии романа "Алая буква». Повествование начинается на рыночной площади, и на ней же в дальнейшем происходят все ключевые iены: обмен товарами и смысловой обмен связаны, таким образом, ненавязчивой, но прозрачной аналогией.

239 В записных книжках Готорна нередко встречаются зарисовки или отдельные образы, за которыми следует фраза: "Это, возможно, есть некий символ». Символическое содержание при этом принципиально не конкретизируется. Аллегорический жест тАФ отсыл к определенному значению тАФ намечен, но демонстративно не завершен, поэтому никаВнкой определенности не получается. Этот странный прием нередко исВнпользуется и в художественной прозе Готорна.

240 Пост таможенного начальника он потерял после очередных преВнзидентских выборов в результате смены политической конъюнктуры.

6. Заказ № 1210.

162

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Эстер Прин, стоящая на помосте с младенцем на руках и алой буквой, вышитой на платье, являет знак греха. Но смысл знака, как подчеркивает тут же повествователь, заВнключен столько же в нем самом, сколько в сознании (сознаВнниях) воспринимающих его людей: человек XVII и XIX стоВнлетий, католик и пуританин читают его по-разному241. Осмысленная, с одной стороны, как средство публичной комВнмуникации, с другой и одновременно тАФ как средство инВндивидуального самовыражения, буква в романе Готорна утрачивает исходно предполагаемую в ней однозначность, оказывается вдвойне и даже втройне ненадежна.

Приговор пуританского магистрата обрекает носительницу знака быть открытым письмом, содержание которого сведеВнно к однозначному сообщению: "Я совершила ПрелюбодеяВнние (Adultery)». Знак, таким образом, "съедает», заслоняет живую индивидуальность, но... в то же время служит ей укВнрытием, производя в отношении грешницы явно "непредуВнсмотренную» работу. Спрятавшись в "конверт» вынужденно-публичной аллегории, личность Эстер Прин становится невидимой и в своей невидимости тАФ неподсудно-свободной. Будучи роскошно расшита золотом, буква являет столько же покорность приговору суда, сколько и вызов его суровости, и "сублимированное» выражение подавляемой страсти. Она же, кстати, служит рекламным образцом художественной вышивки242, которой Эстер (вполне заслуживающая опредеВнления "self made woman») сама зарабатывает на жизнь. КонВнтур буквы "А» отражается то в зеркале, то в небе, то в глазах прохожих, то воплощается в ребенке, то переходит в виде раны на человеческую плоть, при этом смысл ее перетолкоВнвывается снова и снова: быть может, не "Alultress» вовсе, а "Angel» (ангел) тАФ или "ЛЫе» (сильная)? Окончательная "асть над истолкованием злосчастной буквы внутри романа не приВннадлежит никому, открывая тем больший простор для читаВнтельских домыслов. Быть может, "Л» значит "America»?

241 "Окажись тут, в толпе пуритан, какой-нибудь католик, эта преВнкрасная женщина с ребенком на руках... чье лицо и наряд были так живописны, привели бы ему, вероятно, на память мадонну, в изобраВнжении которой соперничало друг с другом столько знаменитых художВнников». Тема относительности прочтений-оценок, намеченная в первой главе, пронизывает весь роман как важнейший лейтмотив.

242 qTo6bi разгадать секрет мастерства вышивальщицы, замечает Готорн, можно попробовать "выдергивать нитку за ниткой», но тогда мы рискуем остаться лишь с дырами-пустотами вместо роскошного узора.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 163

В каком-то смысле и книга и в целом творчество ГоторВнна посвящены проблематичности изъяснения правды и взаВнимопонимания индивидов, замкнутых каждый в своей едиВнничности. Полнота самовыражения со стороны говорящего/ пишущего, полнота понимания со стороны собеседника/чиВнтателя если достижимы, то в порядке парадокса, за счет неВнсовпадения формы и содержания, в зазоре между ними, соВнздающем простор для встречных творческих инициатив.

Особого комментария заслуживает отношение повествоВнвателя к коллективному адресату буквы-текста тАФ публике как партнеру по коммуникации. От толпы исходит грубая сила принуждения, но ее же "вместительное и богатое сердце» способно подчас к необыкновенной щедрости и чуткости понимания. Толпе нельзя подчиняться, но ее нельзя презиВнрать, тАФ это побуждает Готорна искать "средний путь», как бы ни казался он порой противоречив и сомнителен.

В январе 1850 г. в письме издателю Дж. Филдсу, явно опасаясь, что широкого читателя оттолкнет недостаточная живость и увлекательность его первого романа243, он выскаВнзывает следующее предложение: не набрать ли название "Алая буква» кроваво-красным цветом? Не поманить ли, иначе гоВнворя, читателя обещанием желанной сенсации? "Я не уверен в том, что это отвечает хорошему вкусу, тАФ виновато кается писатель, тАФ но будет, пожалуй, пикантно и уместно, а главВнное, привлекательно для гиганта-простака, которого мы пыВнтаемся провести»244. "Купить» читателя на дешевую приманВнку тАФ ход не ахти какой благородный, но в данном контексте оправданный. Покупка (в обоих смыслах слова: как "приобВнретение» и как "обман») тАФ лишь необходимое условие для начала развертывания действа чтения-интерпретации, которое чем шире, чем непредсказуемее в своем охвате, тем, как ни странно, интимнее: "...самое высокое, заповедное и хрупкое свое переживание лучше доверить всем на свете, чем почти

243 Соответствующие претензии от имени публики предъявлялись Го-торну рецензентами, например: "Мы опасаемся, что м-р Готорн тАФ один из тех писателей, что адресуются преимущественно или даже исключиВнтельно к образованной публике. Мы убеждены, однако, что в этом закВнлючена ошибка, пагубное заблуждение, не могущее повести ни к чему хорошему. Истинная аудитория романиста тАФ простые люди с обычным горизонтом понимания и заурядными симпатиями, к какому бы социВнальному кругу они ни принадлежали». Цит. по: Smith H.N. The Scribbling Women and the Cosmic Success Story // Critical Inquiry. 1974. № 1. P. 50.

244 В оригинале: "the great gull whom we are endeavoring to circumvent» (The Letters of Nathaniel Hawthorne. 4 vols. T. Woodson, L.N. Smith, N.H. Pearson (eds). Columbus: Ohio University Press, 1984. Vol. 2. P. 306).

164

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

любому человеку в отдельности, тАФ полагает Готорн. тАФ В отВндельном человеке немудрено ошибиться, но не ошибешься, уповая на то, что где-то среди ближних твоих есть сердце, способное открыться твоему. Те же, что не откроются, и расВнслышать-то не смогут, так что на сокровенное никто чужой не посягнет»245.

Интимный диалог на виду и в присутствии всех тАФ рисВнкованная стратегия балансирования на грани, разделяющей ходовой товар и личное откровение, тАФ так Натаниел Готорн определял для себя стратегию выживания в литературном поле, осознаваемом им (без особой, надо сказать, радости) как обочина рынка. И в этом он был, как нам предстоит теперь убедиться, никак не исключение среди соотечественников-собратьев.

2. Эдгар Аллан По. Между надувательством и тайной

Фигура "надувалы» тАФ этого гения мира-рынка тАФ интриВнговала Эдгара По, и не случайно. В подвижной стихии, где царят отношения заинтересованного обмена, состязательность и неопределенность, надувала как рыба в воде тАФ един во множестве лиц и воплощений. Он ли не "банкир in petto»? Он ли не финансист, только работающий "с небольшим масВнштабом»? В энергичной суете, где каждый тАФ "человек толВнпы», и слиянный с ней, и одиноко-отдельный, где связи неВнустойчивы, а "общий» смысл призрачен, надувательство в ходу, и предрасположенность к нему определяется, с ирониВнческой, конечно, подковыркой, как одно из базовых человеВнческих свойств: "Ворона ворует, лиса плутует, хорек хитрит тАФ человек надувает».

Однако успешное, тем более оригинальное, надувательВнство доступно далеко не всем, поскольку свидетельствует о наличии качеств не сказать чтобы общераспространенных: воВнображения, выдумки, дерзости, меткости психологического расчета. Характер достоинств и самый способ действия таланВнтливого надувалы (чей хлеб тАФ виртуозные манипуляции доВнверием, создание обманчиво жизнеподобных ситуаций-фикВнций) допускают аналогию с художественным творчеством и даже приглашают к ней. Разница тАФ в том, что, в отличие от

The Letters of Nathaniel Hawthorne. Vol. 4. P. 325.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 165

художника, надувалу одушевляет не "любовь к искусству», а исключительно возможность передвижения денег из чужого кармана в собственный: "Он не станет надувать просто ради того, чтобы надуть. Он считает это недостойным». Отсюда другое важное отличие: надувательство имеет дело исключиВнтельно с объектами и в этом смысле похоже не столько на искусство, сколько на науку, тАФ собственно, рассказ По (исВнточник вышеприведенных цитат) так и называется: "НадуваВнтельство как точная наука». Надувала тАФ алгебраист рыночного мира: его "художества», подобно математическим формулам, никому не адресованы. "Другой», с точки зрения надувалы, не так одушевлен, как надуваем, не так лицо, как безличная жертва, метонимически отождествляемая с карманом. Сам себе и высший суд, и поклонник, и ценитель, надувала озаВнбочен проблемой общения исключительно в инструментальВнном измерении, в понимании не нуждается и одиночеством не тяготится. Непременный атрибут надувательства тАФ приватВнная, одному себе обращенная ухмылка: "Он приходит домой. Запирает дверь. Раздевается. Задувает свечу. Ложится в поВнстель. Опускает голову на подушку. И по завершении всего этого надувала широко скалит зубы».

В противоположность надувательству, искусство обращеВнно к другому субъекту как субъекту свободному и активному. В фикции, создаваемой художником, аудитория участвует не принудительно, а добровольно, в идеале тАФ сотворчески. ВпроВнчем, как ни отлично эстетическое общение от торгового взаВнимодействия, оно неизбежно опосредовано куплей-продажей. "Чтобы тебя оценили, нужно, чтобы тебя прочли», тАФ констаВнтирует Эдгар По в раннем письме246, но чтобы тебя прочли, нужно, чтобы тебя предварительно купили.

Вступая в двадцать лет на литературное поприще как эфирно-аристократический лирик, он декларировал равноВндушие к "мнению света» и "алтарю Маммоны». Правда, к этому времени (к исходу второго десятилетия XIX в.) эта роВнмантическая поза воспринималась уже как изрядно "поноВншенная», а главное, до боли не приспособленная к америВнканским условиям. К литературно-газетному рынку поэт приобщился вскоре и, можно сказать, не от хорошей жизВнни, тАФ так или иначе после победы в 1831 г. на конкурсе коротких рассказов, организованном журналом "Courier», соВнвременные "медиа» стали его судьбой. С тех пор По пишет

246 The Letters of Edgar Allan Рое. 2 vols. J.W. Ostrom (ed.). N.Y., 1966. Vol. 1. P. 58.

166

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

почти исключительно прозу (за 18 леттАФ всего 28 стихотвоВнрений) и почти исключительно для популярных периодичесВнких изданий. "Энергичный, деловой дух века всецело тягоВнтеет к журнальной литературе»247: это обстоятельство он не только принял как судьбу, но и перетолковал для себя как плодотворный творческий вызов.

Всю жизнь в По сосуществовали писатель и издатель-коммерсант, причем роль последнего в симбиозе с годами усиливалась: "Его поздние произведения, тАФ пишет У. Чар-ват, тАФ представляют собой все более расчетливые попытки привлечь широкую аудиторию, также последовательно высВнтупает он в защиту писателей, подобных Диккенсу или Бульверу, осознанно обращавшихся не только к избранным, но ко многим»248. Как все романтики, По чтил "гениальность» и интеллектуальный аристократизм, которыми и сам, безуВнсловно, был отмечен, тАФ в то же время он охотно рассуждал о "литературном товаре», "широком рынке для литературных продуктов», "обслуживании конкретного спроса» и "продаваВнемости литературы»249. Его произведения удивительны тем, что прочитываются "в один присест» и в то же время ехидно сопротивляются чтению, предъявляя читателю тАФ как испыВнтание тАФ обескураживающую неразличимость в них поверхноВнстного переживания и глубокой мысли, дешевого приема и изыска. Чего же он при этом ждет от нас, какой тип реакВнции предполагает?

Рассказ-трансформер

Большинство рассказов По написаны от первого лица. В лучших традициях американской "небылицы» они описывают необычайное происшествие, пережитое и в подробностях опиВнсанное рассказчиком. С кажущейся непосредственностью текст приглашает разделить некий удивительный опыт и проВнвоцирует к доверчивому, самозабвенному, благодарному (страх и сладость пополам) в него вживанию. Но одновременно, опять-таки в традициях "небылицы», подает противоположноВнго рода сигналы: как бы намекает, подмигивает заговорщичесВнки: я не то, за что себя выдаю. Роль "подмигивания» выпол-

247 The Letters of Edgar Allan Рое. Vol. 1. P. 268.

248 Charvat W. The Profession of Authorship in America 1800тАФ1870. M.J. Bruccoli (ed.). N.Y.: Columbia University Press, 1992. P. 93.

249 Whalen T. Edgar Allan Рое and the Masses. The Political Economy of Literature in Antebellum America. Princeton, N.J.: Princeton UP, 1999. P. 7.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 167

няет более или менее ощутимый "перебор», "пережим» на уровне художественной формы, нарушение стилевой меры. Конечно, не всякий читатель эти оттенки заметит, а главное, не всякий захочет замечать. Иллюзия подлинности столь неотВнразима, эмоциональное сопереживание, "вымогаемое» ею у нас, столь сильно и ярко, что дистанцироваться от ситуации и увидеть ее под знаком иронии, как с хладнокровной масте-ровитостью сработанный "эффект» тАФ неловко и даже обидно.

Вот, к примеру, рассказ о том, "Как писать рассказ для \"Блэквуда\"», где полувымышленный редактор Уильям Блэк-вуд преподает урок вполне вымышленной начинающей авторВнше Психее Зенобии. Рецепты, им предлагаемые, карикатурВнно отображают манеру, преобладавшую в современной По популярной журнальной прозе, в связи с чем рассказ заслуВнженно характеризуется как сатирическая пародия. И в то же время практически все они и практически буквально примеВннимы к любому из так называемых "психологических» или "страшных» рассказов самого По, которые воспринимаются обыкновенно серьезно и даже патетически. Центральный тезис Блэквуда сводится к важности "ощущений» (sensations).

Слово "sensation» определяется Оксфордским словарем как "ощущение или переживание» или более конкретно тАФ "сильВнное, волнующее ощущение или переживание», а в метонимиВнческом употреблении тАФ информационный повод к таковому. Второе и третье значения закрепляются за словом не ранее XIX в., в чем нельзя не увидеть отражение важного культурВнного сдвига. Осознавая и утверждая свои "потребительские права», демократическая аудитория именно в эту пору начиВннает предъявлять на "сенсации» устойчивый спрос: потребВнность в острых, как правило, нехитрых эстетических пережиВнваниях усугубляется, надо думать, городской жизнью, нервной и в то же время безлико-монотонной250.

ВлСенсации», производимые на продажу, должны быть просты, но по возможности экстремальны, советует мистер Блэквуд мисс Зенобии: "если вам случится утонуть или быть повешенной, непременно опишите ваши ощущения». Даже если утопление или повешение вымышлено, эффект достоВнверности должен быть неукоснительно соблюден. Этому праВнвилу прилежно следует и сам По, всякий раз облекая фантаВнстическое в плоть неотразимо убедительных материальных подробностей.

250 В 1840-х годах в англоязычный культурный обиход входит поВннятие "sensational literature» как обозначение по преимуществу дешевоВнго чтива, культивирующего сильные эмоции и грубые эффекты.

168

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Импозантность личности и "значительность» опыта повеВнствователя повышают доверие к рассказу, тАФ поучает далее мистер Блэквуд, тАФ поэтому их следует подчеркивать путем вкрапления в речь ученых аллюзий и иноязычных цитат. И этого, как известно, не чурается По: безадресных псевдоссыВнлок, латинских, французских и даже немецких (при полном незнании автором немецкого языка) цитат в его рассказах хоть отбавляй. Горе-писательница Психея Зенобия251, разумеется, смехотворна, а переживаемое и описываемое ею обезглавление посредством стрелки башенных часов тАФ верх комического абсурда. Но, в сущности, чем эта сенсация "слабее» той, котоВнрою леденит читателю душу сам По в "Колодце и маятнике»?

Провести границу между "серьезом» и мистификацией, патетикой и иронией в итоге оказывается не легко, тем боВнлее что различение не закреплено жанром или последовательВнно выдержанным стилем. Многое зависит от того, как мы прочтем конкретный рассказ тАФ как предпочтем прочесть. В этом смысле почти любое произведение По функционирует как "трансформер»: взаимоисключающие возможности восВнприятия текста предложены одновременно. Правда, далеко не каждый читатель готов и расположен этот вызов принять.

Многослойность знака

Для примера можно было бы взять одну из "психологиВнческих» новелл, но мы возьмем знаменитое стихотворение "Ворон», близкое многим из них по построению и сюжету.

Исходно (см. первую строфу: "Как-то ночью, в час угрюВнмый...») герой пребывает в уютном интерьере собственной библиотеки. Переживание тАФ метафизический страх тАФ рождаВнется буквально из "ничего»: из механического стука и бесВнсмысленно повторяемого дрессированной птицей слова. То и другое заведомо лишено "интенции», подразумеваемого смысВнла, и лирическим персонажем используется поначалу как повод для упражнений в риторике (надо сказать, они довольно нелепы тАФ экзерсисы, предпринимаемые в полном одиночеВнстве: "Извините, сэр иль леди...»), а затем, и чем дальше, тем последовательнее, тАФ как средство нагнетания "сенсации».

Последнее удается герою великолепно, хотя приемы, в сущности, нехитры (их стихийно применяют дети при рас-

251 Шарж тАФ не сказать чтобы дружеский тАФ на Маргарет Фуллер, первую даму американского транiендентализма.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 169

сказывании страшилок). Открыв дверь на стук, тАФ впериться в ночную тьму и дать волю смутным чувствованиям. Или: кресло к ворону подвинуть, глядя на него в упор, и, в расчеВнте на предсказуемый негативный ответ, задавать птице воВнпросы, чем дальше, тем больнее бередящие душу. Из бессмысВнленного сочетания звуков "Nevermore» превращается в Слово, исполненное ужасного и всеобъемлющего смысла, тАФ усилиВнями лирического персонажа. Он сам себя гипнотизирует, околВндовывает252, сводит с ума тАФ между тем как мы завороженно наблюдаем за этим процессом, одновременно ему сопереживая.

Герой искренне страдает, одновременно выступая режисВнсером собственного страдания, тАФ соответственно, "двоится» реакция читателя, который сочувственно проникается ужасом, но не может ему доверять вполне, или если доверяет, то условно, как мы условно верим слезам, катящимся из глаз прекрасно играющего актера. Именно эта возможность и даже необходимость колебания (между самозабвенностью эмоции и ее скептической оценкой со стороны) придает процессу чтения новелл По странность. Мы как бы снова и снова побуждаемы к раздвоению, размену-дроблению эстетической реакции, отделению себя от себя же.

Сохранились интересные воспоминания современницы По о том, как он читал "Ворона», тАФ то входя в роль персоВннажа, то выходя из нее, тАФ тем самым моделируя и позицию читателя. "Однажды, говоря о \"Вороне\", По заметил, что ниВнкогда не слышал, чтобы его читали правильно, как он сам хотел бы, даже когда читали хорошо». Какую же манеру чтеВнния сам автор готов был предложить как образец? А вот какую: "...в тот же вечер, в присутствии гостей его попросиВнли прочесть стихотворение, и он согласился. Все были завоВнрожены его исполнением, но в середине я, случайно бросив взгляд в открытое окно над плоской крышей оранжереи, увидела в нем темные лица с вытаращенными глазами, белки которых ярко выделялись среди окружающей темноты. Это были домашние слуги, которые, наслушавшись разговоров о \"мистере По, поэте\" и плохо представляя себе, что такое поэт, попросили у моего брата разрешения присутствовать на

252 Обман чувств тАФ сквозная тема у По: сюжеты ряда его расскаВнзов строятся вокруг переживаний, которые можно назвать фантомныВнми, поскольку они реальны как опыт, но лишены в то же время реВнальных оснований. В "Сфинксе» герой принимает жука за мистическое чудище, в "Преждевременных похоронах» тесную каюту тАФ за могилу: во всех этих случаях человек сам себя пугает, доводит до пароксизВнма ужаса.

170

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

чтении. По мере того, как чтец возбуждался, исполняясь страсти, белки глаз сверкали все ярче, а потом в какой-то момент он вдруг повернулся лицом к окну и, простерши вперед руку, вскричал ужасным голосом: \"В Аид спускайся, в вечно черное жерло!\" Темные лица мгновенно исчезли, раздалось топотание ног, и зрители с галерки рассеялись. Уже это было довольно смешно, но полноту эффекта создало внезапное явление мисс По, которая, с несколько сонным видом, медленно вошла в комнату и уселась на колени к брату. Возбуждение на его лице мгновенно сменилось мрачВнным отчаянием, и, глядя прямо на сестру, он заключил: \"И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья...\" Эффект был неподражаем, тАФ и когда торжественно прозвучало посВнледнее \"Nevermore\", хихиканью двух юных особ в углу уже вторил общий смех. По на это спокойно заметил, что в слеВндующий раз, когда придется читать стихи публично, он возьмет с собой Роз, чтобы исполняла партию Ворона тАФ она для нее как будто родилась»253.

Спонтанная "рифма», соединившая элементы содержания стихотворения и элементы контекста (черные лица, напомиВннающие черноту Аида, Роз, являющаяся "на iене» вдруг, подобно ворону), использована и обыграна По, чтобы довеВнсти до максимума противоречивость реакции слушателей: смех и ужас не отменяют друг друга, а сотрудничают в составе поэтической ситуации, "сенсации» гипнотически-неотразимы и в то же время подозрительны в своей аутентичности. ЧиВнтатель пребывает под тотальным авторским контролем, но как возможность ему всегда открыта свобода маневра: "верить», т.е. читать всерьез, сосредоточившись на содержании, тАФ или "не верить», т.е. читать, отвлекшись от переживания и сосреВндоточившись на его материальном и инструментальном обес-

253 Цит. по: Literary Comment in American Renaissance Newspapers. K.W. Cameron (ed.). Hartford, 1977. P. 83.

О поразительной способности По совмещать в собственном лице драматурга, актера, режиссера, художника iены, в значительной стеВнпени также и публики сохранилось немало свидетельств. Например, некий м-р Лэтроб, член жюри в журнальном конкурсе на лучший расВнсказ, вспоминал, как По излагал ему замысел новеллы "НеобыкновенВнное приключение некоего Ганса Пфааля». Описывая воображаемое пуВнтешествие на Луну, он "так возбудился, говорил так быстро и так яростно жестикулировал», что его слушатель "совершенно забылся», почувствоВнвав себя "спутником в воздушном путешествии». Но потом вдруг По-джентльмен внезапно пришел в себя, извинился за эмоциональность По-актера и "сам над нею посмеялся» (приводится в книге: Fagin N.B. The Histrionic Mr. Рое. Baltimore: The Johns Hopkins UP, 1949. P. 52).

_____Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 171

печении. Первый вид чтения предполагает "покупку» в букВнвальном и переносном смысле: потребление текста как товаВнра и бессознательно-добровольное подпадение под "асть художественной иллюзии. Второй вид чтения подразумевает отождествление в воображении с позицией автора как проВнфессионала-иллюзиониста.

В последовательно удерживаемой альтернативности восВнприятия, предполагаемой текстами По, можно при желании увидеть образцовую иллюстрацию того, что Л.С. Выготский называл "аффективным противоречием»: "эмоции, вызываеВнмые материалом, и эмоции, вызываемые формой... направлеВнны в противоположные стороны»; "аффект, развивающийся в двух противоположных направлениях... в завершительной точке, как бы в коротком замыкании, находит свое уничтоВнжение» 254. Впрочем, авторскому замыслу По адекватно, как кажется, не "короткое замыкание» (уничтожение-слияние взаимоисключающих переживаний-позиций), а их чередоваВнние, своего рода взаимообмен.

В новелле-фантазии "Поместье Арнгейм» По еще раз предъявляет нам эту тактику общения художника с адресаВнтом, воображая то, что самому ему в жизни никогда не даВнвалось: идеальную ситуацию творчества, когда деньги не имеют значения, по той простой причине, что их слишком много. Колоссальное богатство, которым располагает герой новеллы м-р Эллисон, направляется им на осуществление исключительно требовательного эстетического проекта. Цель тАФ сотворение Красоты средствами декоративного садоВнводства. Результат тАФ произведение чистого искусства, одноВнвременно представляющее собой (весьма "американский» парадокс!) популярное зрелище. Во всяком случае, подыскиВнвая площадку для будущего парка, Эллисон останавливает выбор не на отдаленных "тихоокеанских островах», а на меВнстности "невдалеке от многолюдного города»: если бы он искал сочувствия "немногих счастливцев», такое соседство было бы просто излишне! В новелле ни слова не говорится о цене на билеты в Эллисон-лэнд, тАФ миллионер Эллисон, в отличие от вечно нищего По, демонстративно равнодушен к "доходной» стороне дела. И все же адресатом своим он явно видит "обыкновенного», массовидного человека-потребителя, того, что живет в городской суголоке, больно ощущает ограВнниченность своей жизни и тем острее жаждет восполнить ее

254 Выготский Л.С. Психология искусства. Ростов-н/Д: Феникс, 1998. С. 275.

172

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 173

необыкновенностью "сенсаций». Что может быть привлекаВнтельнее для такого адресата, чем описанный в новелле главВнный (возможно, единственный) аттракцион эллисоновского чудо-парка, который следовало бы назвать "Мир глазами ангелов» тАФ мир, каким бы он предстал глазам существ, ни смерти, ни страха смерти не знающих.

Задача описать путешествие в бессмертие ложится на плечи безымянного повествователя, который не только "чиВнтает» созданный Эллисоном материальный текст-парк, но и дает нам отчет о затруднениях, возникающих у него при чтеВннии. "Я не надеюсь дать читателю хоть какое-то отдаленное представление о тех чудесах, которые моему другу удалось осуществить. Я хочу описать их, но меня обескураживает трудность описания, я останавливаюсь на полпути между подробностями и целым. Быть может, лучшим способом явитВнся сочетание и того и другого в их крайнем выражении».

ВлНа полпути между подробностями и целым» означает в данном случае: на равном удалении от материальных деталей, организующих искомый эффект, и собственно эффекта, т.е. последовательности эмоциональных состояний, суггестивно внушаемых зрителю (и читателю). Вот образец первого: "беВнрега... поднимались до ста, а порою и до ста пятидесяти фуВнтов», холмы "сбегали к воде под углом примерно в сорок пять градусов» и т.д. А вот образец второго: "зрителя охватывает впечатление пышности, теплоты, цвета, покоя, гармонии, мягкости, нежности, изящества, сладострастия...». "ПосетиВнтель», скользящий в одиночестве по реке255, подвергается переживаниям, не задумываясь тАФ он именно не должен заВндумываться! тАФ об их происхождении и способе производства, зато читателя рассказчик едва ли не перегружает техническиВнми "подробностями», вроде тех, что приведены выше. В итоге мы реагируем двойственно: дивимся чудесам, но прикидываВнем невольно, сколько же нужно садовников, чтобы склон "от подножья до вершины... обволакивали роскошнейшие цветы» и притом тАФ "ни единой сухой ветки тАФ ни увядшего листа тАФ ни случайно скатившегося камешка», и как нужно скоордиВннировать скорость течения и движения лодки, чтобы из мрач-

255 В этом он похож на посетителя панорамы или диорамы тАФ попуВнлярнейших во времена По зрелищных аттракционов. Любопытно, что американский поэт Вэчел Линдсей (1879тАФ1931), поклонник По и моВнлодого искусства кино, считал прозу По ярко "кинематографичной», а его самого тАФ ближайшей родней Чарли Чаплина, который "чувствовал себя обязанным вызывать смех у миллионов» (Lindsay V. The Art of the Moving Picture. N.Y., 1970. P. 34).

ного ущелья в чудно раiвеченную бухту одинокого "гостя» вынесло не раньше и не позже, а в точно определенный момент, дабы он был "ошеломлен, увидев шар заходящего солнца, которое, по его предположениям, давно опустилось за горизонт». И так далее.

Где же мы все-таки? В мире чудес или внутри заводной игрушки, которая кем-то (в данном случае "мистером ЭллиВнсоном») расчетливо сконструирована? Вопрос встает законоВнмерно, но не получает ответа. Очевидно лишь, что чем блиВнже к кульминации, тем более чудо напоминает розыгрыш: описание финального пункта маршрута (и здесь, как почти во всех вещах По, пик переживания приберегается на финал) дано с откровенным "перебором», грозящим сорваться в китч: "Там льется чарующая мелодия; там одурманивает странный, сладкий аромат; там сновиденно свиваются перед глазами высокие, стройные восточные деревья тАФ там раскидистые кусты тАФ стаи золотых и пунцовых птиц тАФ озера, окаймленВнные лилиями, тАФ луга, покрытые фиалками, тюльпанами, маВнками, гиацинтами и туберозами, тАФ длинные, переплетенные извивы серебристых ручейков тАФ и воздымается полуготичесВнкое, полумавританское нагромождение, волшебно парит в воздухе, сверкает в багровых закатных лучах сотнею террас, минаретов и шпилей и кажется призрачным творением сильВнфид, фей, джиннов и гномов».

Здесь тАФ всего слишком: слишком много, чтобы противитьВнся силе воздействия, и слишком много, чтобы сочетаться с нормами здравого смысла и хорошего вкуса. Почти физичесВнкое изнеможение, с которым читатель добирается до конца длинной фразы, должно соответствовать переживаемому "путВнником» прорыву в небыва/ш-оригинальное состояние духа. Иным и не может быть переживание бессмертия тАФ даже если это лишь эрзац, грубый, но убедительный, в расчете на органы чувств смертного человека.

Существенно, что выход из Эллисон-лэнда обратно в "наВнтуральную» реальность следует сразу за апофеозом. МаксиВнмум иллюзионистского контроля осуществляется за шаг и на грани его полной утраты. Впрочем, как уже сказано, и на всем протяжении маршрута часть нашего сознания простодушно и благодарно наслаждалась чудной иллюзией, в то время как другая полускептически-полувосхищенно оценивала мастерВнский расчет иллюзиониста.

Каждая из читательских "ролей» по-своему выигрышна и по-своему уязвима. Первая (роль "пациента») позволяет саВнмозабвенно наслаждаться зрелищем, но подразумевает наи-

174

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

вность, если не сказать интеллектуальную ущербность; втоВнрая (роль "агента») сводит чудо к фокусу, "техничность» коВнторого, став заметной, тоже может быть источником наслажВндения. Насладиться вдвойне, сыграв обе роли тАФ одновременно или попеременно тАФ tour de force, к которому По приглашает нас снова и снова.

В рассказе "Мистификация» интересующий нас механизм и подразумеваемая им двойственность отношений между читателем и текстом почти вызывающе обнажены. Достаточно приглядеться к тому, как предъявляются друг другу и провоВнцируют друг друга две перспективы восприятия: наивное и изощренное, непосредственно-чувственное и инженерно-расВнчетливое.

Барон Ритцнер фон Юнг относится к привилегированному типу играющих творцов. В этом смысле он тАФ alter ego автоВнра: оригинал, способный оказывать на окружающих "ияние "совершенно беспредельное и деспотическое и в то же вреВнмя совершенно неопределенное и никак не объяснимое», один из тех диковинных людей, кто превращает "науку мисВнтификации» в дело жизни. Фиктивная псевдореальность, реВнальность-эффект создается им за счет тонкого знания челоВнвеческой психологии тАФ за счет, в частности, умения искусно манипулировать чужим взглядом и вниманием, перемещать "внимание с творца на творение» (курсив мой. тАФ Т.В.). ЧелоВнвек простодушный тАФ таков в "Мистификации» некто Гер-манн тАФ послушно и самозабвенно отдается в плен иллюзии, при его же участии созданной, и тем самым лишает себя возможности ее заметить. Человек не столь простодушный тАФ таков в данном случае повествователь тАФ не упускает из виду мастерство игры, наслаждаясь сразу несколькими ее измеВнрениями.

Беседуя с гостями, барон изъясняется "с жаром, красВнноречием, убедительностью и восторгом», в "страстной, пеВнвучей, монотонной, но музыкальной проповеднической манере Колриджа», возбуждая "пылкий энтузиазм всех приВнсутствующих», но повествователь не забывает при этом, что речь идет о предмете, бароном на самом деле презираемом. К тому же он, в отличие от самодовольного и недалекого Германна, подмечает "выражение насмешливости», мелькаюВнщее на лице Ритцнера время от времени и действующее как запрет воспринимать его слова всерьез.

Продолжение мистификации связано с преподнесением Германну мудреной латинской книги о "Кодексе дуэли», в

Часть //. Писатель и читатель в "республике писем» 175

которой "слова... подогнаны таким образом, чтобы, обладая всеми внешними признаками разумности и даже глубины, не заключать на самом деле и тени смысла». В глазах простака "внешние признаки... глубины» и есть ее проявление, но повествователь подозревает подвох и чувствует себя растерянВнным, обескураженным. "В награду» за недоверчивость он получает от барона подсказку, ключ к чтению: оказывается, что если при чтении вышеупомянутой книги "постоянно опускать каждое второе, а затем каждое третье слово», то вместо педантски-серьезного дуэльного кодекса прочитается нечто противоположное тАФ "уморительные насмешки над поВнединками нашего времени». Перед нами текст-палимпсест, прячущий внутри пародию на себя, но притом не отторгаюВнщий и самого наивного из возможных читателей: Германн, к примеру, черпает в "Кодексе» подкрепление собственных самодовольных иллюзий.

Мистификация и ирония в данном случае явны и для повествователя, и для читателя. Но едва ли не чаще По соВнздает ситуации, когда "выражение насмешливости» тАФ знаки игры, иронического второго плана тАФ повествователем игноВнрируются, а читателем лишь смутно подозреваются. ПроблеВнма с розыгрышами По состоит в том, что они слишком треВнбовательны к адресату, слишком "неохотно» поддаются разоблачению. На каждом шагу мы рискуем принять за глуВнбину "видимость глубины» и оказаться жертвой изощренной "покупки».

Глубина, по видимости заключенная в предмете, в действиВнтельности разверзается в субъекте, с ним творчески играюВнщем, поэтому опознать ее и почтить может только равнодо-стойный творческий субъект. Претензии читателя на этот статус выясняются в порядке состязания: нам снова и снова предъявляется интерпретативный вызов, на который мы снова и снова должны отвечать.

Обаяние странного сыщика

Одна из общепризнанных литературных заслуг По тАФ изобВнретение жанра детектива и создание соответствующего героя: сыщик Дюпен фигурирует в трех рассказах тАФ "Убийства на улице Морг», "Тайна Мари Роже», "Похищенное письмо». Столь же общепризнанным считается, что из всех персонаВнжей По именно Дюпен ближе всего автору.

176

Т. Бенедиктова. "Разе,

овор по-америкаш

Действие всех трех рассказов происходит в Париже тАФ большом городе256, который сам по себе ощущается как текст, точнее, совокупность текстов, которые переплетаются, скрыВнвают и перекрывают друг друга, подчас творят друг над друВнгом насилие. Городская жизнь полна тАЮсуеты, движения, неВнпредсказуемых взаимосвязей тАФ она, с другой стороны, слишком легко предоставляет человека одиночеству. Сыщик Дюпен тАФ как раз такой одинокий экiентрик, проницательВнный читатель криминальных "сочинений», "парижских тайн». Где взгляд обычного человека не видит ничего, Дюпен без виВндимого труда обнаруживает скрытые смыслы, "пустое место» для него насыщено ценной информацией.

При этом нельзя не заметить, что в качестве интерпретаВнтора он не лишен тщеславия: ему явно нравится не только упражнять свои способности, но и "блистать» ими перед блаВнгодарной аудиторией. В последнем качестве выступает (внутри рассказа) повествователь, отзывающийся о своем выдающемся друге с неизменным наивным восхищением. Он, в частности, замечает: "Не раз он хвалился с довольным смешком (курсив мой. тАФ Т.В.), что люди в большинстве для неготАФ открытая книга, и тут же приводил ошеломляющие доказательства того, как ясно он читает в моей душе».

Повествователю и впрямь есть чем "ошеломиться», когда Дюпен (в "Убийствах на улице Морг»), в порядке демонстВнрации своих возможностей, прочитывает, как по книге, леВнниво-произвольное блуждание ассоциаций своего слушателя, восстанавливая цепочку: зеленщик тАФ булыжник тАФ стереото-мия тАФ Эпикур тАФ созвездие Орион тАФ актер Шантильи. Все дело в методе, поясняет при этом Дюпен, в умении по внешВнней детали восстановить внутреннее, не видимое глазу двиВнжение мысли. С чем можно вроде бы и согласиться, но вот что странно: процесс толкования знаков-следов в какой-то мо-4 мент принимает характер я/>е<?утадывания. "...Я так и ждал, что

256 В "Тайне Мари Роже» это, разумеется, Нью-Йорк тАФ место дейВнствия реального, так и не раскрытого на момент написания новеллы криминального случая, тАФ имена вовлеченных в него лиц, названия улиц и местных газет По педантично переиначивает на французский лад. В связи с этим стоит еще раз подчеркнуть и напомнить: вся жизнь По была связана с городом, газетой и суетой литературного рынка тАФ "сумВнрачные и угрюмые чертоги» родовых замков и уединенных аббатств, где происходит действие иных его новелл, тАФ не более чем искусственные декорации, дань, возможно, не столько личному его вкусу, сколько коллективному пристрастию плебеев-горожан, настоящих "чертогов» в глаза не видевших.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 111

вы устремите глаза на огромную туманность в созвездии ОриВнона. И вы действительно посмотрели вверх... Я понимал, что Орион наведет вас на мысль о Шантильи, и улыбка ваша это мне подтвердила». В сущности, это пример "покупки»: ДюВнпен демонстрирует столько же наблюдательность, сколько тонкое понимание, автоматизма чужого сознаниятАФ отсюда всего лишь шаг до направленной манипуляции.

Мысль о том, что в монологах-моноспектаклях Дюпена присутствует то, "что французы называют charlatanerie», выВнсказывается самим повествователем, но отметается им, хотя сколько-нибудь въедливый читатель257 без труда найдет в текВнсте аргументы в ее пользу (то же относится и к другому вскользь высказываемому подозрению: что проницательность Дюпена есть, быть может, следствие "перевозбужденного... и больного ума»). Свое отношение к "многообразным причуВндам» друга повествователь выражает при помощи опять-таки французской фразы: "je les menageais» тАФ "я им потакал», что в данном случае означает: "я им подражал, их повторял, был их зеркалом». Политика доверчивого "потакания» естественВнно разделяется читателем, но не выглядит для него единственВнно возможной258.

Уж очень похоже объяснение Дюпеном применяемого им метода (как пути достижения "единственно возможных выВнводов») на разоблачение карточного фокуса: последовательВнность движений неотразимо проста, а результат совершенно неожиданен. Разоблачение перформанса оказывается на по-

257 Не отождествляющий себя "естественно» с рассказчиком, а дифВнференцирующий свою позицию от его, что предполагает род "сопротивВнляющегося» чтения.

258 Вполне вероятно, что По использует здесь иностранную фразу в расчете на возможность (отчасти коварную) игры слов: французский глагол "menager» и родствен, и зрительно и по звучанию близок ангВнлийскому "to manage», но, обозначая действие, направленное на другоВнго человека, они имеют смысл почти противоположный: "потакать, поВнтворствовать» или "подчинять, руководить».

В рассказе "Система доктора Смоля и профессора Перро» так наВнзываемая "система поблажек» (последовательное потакание больным, устранение даже видимости противодействия со стороны "принципа реальности») описывается как способ гуманного обращения с умалишенВнными и излечения их. Система, увы, оказывается сомнительно эффекВнтивной. Затруднительность положения повествователя в рассказе связаВнна с его неспособностью различить "норму» поведения и речи и проявления безумия: норма неоднозначна, изменчива и порой причудВнлива, в то время как Нйнярналда0С1Ь.-Ри-Ш4О1щескд^5£ди1ельна в своВнем гиперрационализме.

178

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 179

верку его продолжением, так что впору спросить: точно ли перед нами метод? или искусно созданная видимость меВнтода!тДв

В рассказе "Убийства на улице Морг», к примеру, сыщик изначально выражает уверенность, что преступник не мог проникнуть в комнату иначе, как через окно; читатель эту посылку с готовностью принимает. Далее Дюпен предполаВнгает, что неизвестный не мог быть обычным человеком, и это выглядит опять-таки логично, исходя из уже предоставленВнных нам (в виде газетных цитат) "объективных» свидетельств: причудливая речь, непомерная сила, жестокость и ловкость, обнаруженные незнакомцем. Преступник не мог быть челоВнвеком, заключает Дюпен в качестве следующего шага, ссыВнлаясь на необычные отпечатки пальцев, замеченные им на шее убитой, а также на_кдок волос, обнаруженный в ее руВнках. Последнее тАФ исключительно весомая улика, насторажиВнвает лишь то, что в руки Дюпену она попадает явно "жульВнническим» образом260. Зато теперь уже рукой подать до открытия истины: вот вам том Кловье! тАФ предлагает Дюпен изумленному слушателю, прочтите "этот абзац», и вы узнаеВнте: преступник мог быть только орангутангом с острова БорВннео, ибо описание "в точности совпадает». Логически обязаВнтельным этот последний пируэт мысли назвать никак нельзя, но это не мешает ему быть благодарно проглоченным аудиВнторией.

Предлагаемая Дюпеном "цепочка рассуждений» больше напоминает вдохновенное рифмоплетство поэта, в котором проявляет себя предвосхищающий инстинкт, чувство формы, не отражающее реальность, а диктующее ей. Там, где факт вступает в противоречие с "авторским» видением, именно факт, а не видение подлежит разоблачению... и, точно, окаВнзывается видимостью факта. К примеру, полицейские убежВндены, что окно в спальне мадам Л\'Эспане не открывается. Но в соответствии с догадкой Дюпена, оно должно открыватьВнся, тАФ и это подтверждается при более тщательном обследова-

259 Возникает и другой интересный вопрос: чего стоит проницательВнность Дюпена, восхищающая рассказчика, но также предъявляемая к оплате (в двух рассказах из трех Дюпен, как истинный профессионал, продает свои интеллектуальные услуги)?

260 разве не превозносил он сам дотошность парижской полиции по части обысков? Разве не производил свой обыск под строгим надзором полицейского? Уже то, что он "нашел» улику, странно, а то, что он ее утаил, тАФ поступок явно предосудительный, сам по себе граничащий с криминалом.

нии. Полицию смущает, что окно, даже если оно было открыВнто, некому было закрыть. Значит, должна быть тайная автоВнматическая защелка, тАФ и она, конечно, находится. А как быть с гвоздем, намертво сидящим в раме? Гвоздь должен оказаться сломанным. И так далее. Моряк с мальтийского судна (влаВнделец искомого орангутанга), чей образ так живо нарисовало нам воображение Дюпена, не столько используя скудные знаки-улики, сколько отталкиваясь от них, "материализуется», и не когда-нибудь, а именно в тот момент рассказа, когда эффект от его появления максимален, что вызывает у слушаВнтеля (а заодно и у читателя) новый прилив восхищения.

Неужели нам мало указаний на то, что с нами играют, что и в этом случае мы выступаем жертвами искусной "покупВнки»? Что месье Дюпен в сговоре с мистером По, который придумал для начала невероятную историю о том, как оранВнгутанг с острова Борнео случайно оказался в частном доме в Париже, случайно убежал в случайно открытое окно, случайно унося в руках хозяйскую бритву, случайно же запрыгнул в другое открытое окно, где две женщины случайно не спали в ночной неурочный час. Здесь все тАФ "совпадение» или, выВнражаясь на литературный манер, случайная рифма. Мы знаВнем, однако, что в поэтическом произведении даже бессмысВнленное на первый взгляд созвучие образует смысловое единство. Так и тут: По и Дюпен сочиняют-играют на пару. По подбрасывает рифму, Дюпен, гипнотизируя нас авториВнтетом аналитика, оправдывает ее "логически», заставляет поверить, что иначе и быть не могло. Самого По забавляло восхищение, с каким большинство читателей воспринимали его аристократического сыщика, тАФ в письме Ф. Куку мельВнкает ироническое признание: "Что касается ухищрений (hairВнsplitting) моего французского друга, то тут вы совершенно правы тАФ они рассчитаны на эффект... людям кажется, что они (рассказы. тАФ Т.В.) более хитроумны, чем на деле, тАФ по приВнчине их метода или того, что представляется методом. НаВнпример, в \"Убийствах на улице Морг\" хитроумно распуты-1 вается паутина, которую сам автор соткал для того только,\' чтобы потом распутать. Читатель путает хитроумие... Дюпе-/ на и тАФ создателя рассказа о нем»261.

И так у По на каждом шагу: то ли тайна, то ли видимость тайны; то ли оригинальность, то ли эффект оригинальности; то ли пленяющая нас доверительность в отношениях с авто-

гы The Letters of Е.А. Рое. Vol. II. P. 328.

180

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ром, то ли искусно созданная (им тАФ для нас) пленительная иллюзия262. Эпиграф к "Zajwe,Мари Роже» тАФ новелле, опираВнющейся на подлинный, в 1842 г. еще свежий в памяти ньюВнйоркцев криминальный случай (историю убийства некоей Мэри Роджерс), тАФ взят, между прочим, из Новалиса. Он глаВнсит: "Есть идеальные сочетания событий, которые развертыВнваются параллельно фактически происходящим. Совпадают они редко. Люди и обстоятельства, как правило, искажают идеальную последовательность событий, и в той же мере, в какой она искажена, и последствия их оказываются уж не теми, какими могли бы быть». Странно, что это предупрежВндение, так заметно расположенное у "входа» в рассказ, оказыВнвается мало замеченным. А может быть, и не странно вовсе: "вывески и объявления, написанные слишком^:щпноалусколь-зают от нашего внимания именно потому, что они слишком на виду» (из назиданий Дюпена в "Похищенном письме»). Не всеми замечается, впрочем, и мелкая деталь: в финале рассказа "мистер По» уже от собственного имени высказывает удивлеВнние тем, что "между судьбой бедняжки Мэри Сесили Роджерс и судьбой нашей Мари Роже» имеет место "некая параллель, от размышлений над поразительной точностью которой разум испытывает смущение». Получается, что не реальное убийство Мэри отображается в вымышленной истории Мари, а ровно наоборот: история Мари первична и способна служить клюВнчом к разгадке дела Мэри. Истины, проникновением в котоВнрые Дюпен поражает своего и "конфидента», и нас в меру его (нашей) доверчивости, тАФ не что иное, как грезы, сочинения, изобретения, убедительные настолько, что... жизни ничего не остается, как им соответствовать.

Еще шаг в этом направлении тАФ и придется заключить, что под личиной бесстрастного логика, искателя истины, читаВнтеля шифров с нами общается прэт-трикстер, лицедей и илВнлюзионист, что истина (Влидеальная последовательность собыВнтий») существует исключительно в риторическом измерении и не отображается, а производится силой воображения и "сиВнлой слов», как в одноименном (ВлСила слов») "мистическом»

262 Вот как описывал ее природу сам По: "Читатель отзывается на кажущуюся новизну мысли и остро наслаждается ею как по-настоящеВнму новой, абсолютно оригинальной, исходящей от писателя, но также и собственной. Лишь они двое, воображает он, из всех людей смогли придумать такое. Отныне их соединяют узы симпатии тАФ симпатии, которою освещены все последующие страницы книги» (цит. по: Wha-len Т. Op. cit. P. 102). Новизна, оригинальность, "узы симпатии» здесь тАФ эффекты, творимые усилиями автора в воображении читателя.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 18 1

рассказе творится новая звезда. В порядке фокуса или чуда, развлечения или откровения. Соответственно, по цене общеВндоступно дешевой или неприступно дорогой. Выбор тАФ за "потребителем».

В "Похищенном письме», новелле, пользующейся особым вниманием современных психологов и философов (в их числе Ж. Лакан, Ж. Деррида, Ж. Делез), не говоря уже о литератуВнроведах, сыщик Дюпен занят вовсе не поисками истины. К тому же он впервые не одинок тАФ не в смысле присутствия тени-повествователя, а в смысле наличия достойного соперВнника: Дюпен состязается с ^гениальным жуликом (по совмесВнтительству тАФ политиканомГматематиком и поэтом) и торжеВнствует над ним посредством его же зеркально отраженного приема.

Итак, в центре внимания тАФ не тайна, а цепочка взаимоВндействий по поводу последовательно ускользающей, не даюВнщейся в руки ценности: похищаемого письма. Сначала тАФ между "особой чрезвычайно высокого рода» и другой такой же особой, потом между министром Д. и парижской полиВнцией, потом между Дюпеном и министром Д. Обращает на себя внимание то, что основные участники интриги тАФ фигуВнры, так или иначе облеченные "астью (король, королева, министр, префект полиции), и только Дюпен тАФ частное лицо. Он, кроме того, профессионал и предприниматель: как уже сказано, свои услуги он предлагает не иначе как за плату, в обмен на выписанный чек. Тем более замечательно, что в сложной системе "астных отношений первенствует в итоге именно он.

Поводом и предметом взаимодействий оказывается послаВнние, гуляющее по рукам и выворачиваемое то лицом, то изВннанкой (Влкак перчатка», замечает Дюпен) или подменяемое посланием-двойником. О том, что в нем написано, мы так и не узнаем, да это и не важно: ценность письма определяется исключительно тем, в чьих руках оно находится и как испольВнзуется. Соответственно, оно может стоить очень дорого или вовсе ничего.

Похищение и перепрятывание письма осуществляется каждый раз в рамках отношения "обманщиктАФобманываеВнмый». Первый "играет на понижение» тАФ стремится выдать драгоценный предмет за ничтожный, для чего соответствуюВнщим образом располагает его в поле зрения партнера. В кажВндой из этих ситуаций письмо, будучи на виду, невидимо: "заВнщитой» ему служит точно учтенный^^автоматизм восприятия того, ощ-кого прячут. В отношении короля и полицейских

182

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

расчет безошибочен и обеспечивает инициатору игры (короВнлеве, потом министру) успех. Точнее, обеспечил бы если бы, кроме партнера в игре не участвовал "неучтенный» третий в роли наблюдателя (министр Д, потом Дюпен). Именно с его, "нечетной»263, позиции оказывается очевидна как специфиВнческая слепота обманываемого, так и эксплуатирующий ее расчет обманщика.

По едва заметному замешательству королевы министр доВнгадывается, что на виду лежащее письмо спрятано. В свою очередь, Дюпен опознает в надорванном, измятом и "презриВнтельно» сунутом в саше листке искомую ценность. Как? ЗамеВнтив "перебор», крохотный градус нарочитости, искусственноВнсти, стремление значить (Влзахватанный, рваный вид» письма своей чрезмерностью противоречит "истинным привычкам Д.»). Происходящая вскоре затем встреча Дюпена и министра Д- тАФ уже очное состязание лицедеев: оба в масках, оба настоВнроже, и притом достойны друг друга. Министр изображает неВнсвойственную ему лень, Дюпен, ссылаясь на слабость зрения, скрывает глаза под зелеными очками. Поведение обоих с виду беззаботно и естественно, в действительности умышленно и расчетливо, тАФ и именно расчет, замаскированный под случайВнность, позволяет в итоге одному "обставить» другого (внезапВнный выстрел и суета под окном на миг отвлекают внимание хитреца-министра, и это все, что нужно Дюпену для новой, в рамках рассказа последней, подмены письма).

Но самый тонкий психологический "поворот винта» По приберегает, как всегда, для последней страницы. Вдруг окаВнзывается: то, что мы до сих пор принимали за интеллектуВнальные упражнения если не бескорыстного, то беспристрасВнтного свойства, было для Дюпена способом осуществления застарелой мести. "Когда-то в Вене Д. сыграл со мной злую шутку, и я вполне благодушно сказал ему, что я ее не забуВнду». Это признание побуждает читателя увидеть ситуацию в новом свете, переоценить ее и дать ей новое описание: чему мы, собственно, были свидетели тАФ расследованию? жульниВнчеству? мести? Конфигурация событий постоянна, а содерВнжание и значение тАФ нет.

Латинский эпиграф, предпосланный рассказу, гласит: "Nil sapientiae odiosius acumine nimio» тАФ "Для мудрости нет ничеВнго ненавистнее мудрствования». Можно предположить, что

______Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 183

подразумевается конфликт "мудрости» в лице Дюпена и "мудВнрствования» (в иных переводах тАФ "коварства») в лице миниВнстра Д. Настораживает, правда, то, что "мудрость» и "мудрВнствование» тАФ равно как и Дюпен с министром тАФ при близком рассмотрении плохо различимы. "Мудрость» (ВлпроницательВнность»), демонстрируемая Дюпеном, между прочим, обознаВнчается в оригинальном тексте словом "acumen», производным от латинского "acumine». Ее природа состоит в способности отождествить свой интеллект с интеллектом другого человеВнка, угадать его специфическую "предрассудочность», тем саВнмым обеспечив себе "фору» в состязательной игре. Что, собВнственно, и было предпринято королевой в игре против короля, министром в игре против префекта и Дюпеном в игре против министра. Последняя ситуация дана нам в пересказе самого Дюпена и, естественно, его глазами. Читатель поэтоВнму готов сочувственно, заодно с проницательным сыщиком торжествовать над министром, хотя... испытывает странное беспокойство, перечитывая строчки из трагедии Кребийона, использованные Дюпеном в виде подписи к пустоте подложВнного письма: "Un dessein si funeste, // S\'il n\'est digne d\'Atree, est digne de Thyeste». Ассоциировать себя со злодеем Атреем ничуть не приятнее, чем со злодеем Фиестом, к тому же весь предшествующий ход повествования научил нас ценить как выигрышную исключительно позицию "третьего лишнего». Внимательного читателя предлагаемый финал оставляет наВнедине с требовательным и, скорее всего, непосильным вызоВнвом: попробуй "переиграть» самого Дюпена. Попробуй тАФ читая непритязательно-развлекательный, любому и каждому адресованный текст тАФ оказаться хитрее и зорче гения!

По признавал: мало кому из литераторов удавалось писать в два "адреса», да еще настолько друг от друга удаленные. К числу немногих он относил Диккенса, подчеркивая, что его сочинения пленяют читателя широкого и "не слишком проВнницательного», в то время как полноценное их восприятие требует высшего уровня изощренности. Пример Диккенса убеждает, что товарная ценность (залог популярности) и ценВнность литературная, как ни кажутся они несовместимы264,

263 В связи с этим обращает на себя внимание игра со словом "odd» в тексте новеллы тАФ в его двух, парадоксально взаимодействующих знаВнчениях: "странный» и "нечетный».

264 Это убеждение нередко высказывал сам По: "Популярность книВнги... свидетельствует об отсутствии у нее достоинств,\"\"тАФэто знак \"униВнжения с целью завоевать\", знак того, что автор трактует в основном, \"если не исключительно, те материи, что способны быть оценены челоВнвеческой массой тАФ непросвещенной мыслью, необразованным вкусом, неутонченной и невоспитанной страстью» (цит. по: Whalen T. Op. cit. Р. 94-95).

184

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

могут присутствовать в одном и том же произведении. "Книга может стать расхожим товаром и популярным чтением блаВнгодаря половине или двум третям своего содержания тАФ тем, что доступны широкому восприятию, в то же время оставВншаяся половина или треть могут стать источником наслажВндения для высшего интеллекта и гения, роскошью, недоступВнной черни»265. Описывая этот (явно интригующий его) принцип "двойного адресования», По прибегает к метафорам, заимствованным из финансовой и политической практики: "Литератор, наиболее мудро соблюдающий свой интерес, соВнединит все голоса (votes) в свою поддержку, подмешав к возВнвышенным устремлениям ровно такое количество материи менее эфирной, какое сообщит его сочинению широкую обращаемость (general currency)»266.

Расчетливая интрига писателя с популярным воображениВнем имеет функциональный смысл (обеспечивает тиражи), но она и по-своему эстетична: образует внутри общедоступного произведения "мета-сюжет», предназначенный вниманию и наслаждению элитарного читателя. "Мастерство, с каким авВнтор обращается к низкому, популярному вкусу, часто станоВнвится само по себе источником удовольствия, ибо вызывает восхищение у людей со вкусом высшим, более развитым и может стать предметом комментария и одобрения со стороВнны критика»267. Важно, однако, что принадлежность к той или иной аудитории (людей со вкусом "низким» и вкусом "высВншим»), с точки зрения По, не задана, не предписана и не постоянна. "Вкус», способ получения наслаждения от книги тАФ предмет, с одной стороны, индивидуального выбора (мы можем читать так или иначе, а при известной гибкости воВнображения и так, и иначе), с другой тАФ индивидуального же испытания.

Природа асимметричных, игровых, состязательных отноВншений с читателем, моделируемых в новеллистике По, почти идеально отвечает коммуникативной модели, которую будет описывать позже его соотечественник социолог И.^офман. Партнер по общению, подчеркивает Гофман, всегда знает о говорящем немного больше, чем тот о себе, поскольку его восприятие ^двукадально»: он не только усваивает содержание речи другого, но и подмечает ee^ogMj^B которой "проговариВнвается» многое сверх того, что говорится. Конечно, говорящий

265 Whalen T. Op. cit. P. 96.

266 Ibid.

267 Ibid. P. 95.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 185

может намеренно и расчетливо выстраивать свое речевое поВнведение "навстречу» партнеру, но и эта выстроенность, в свою очередь, может быть тем замечена и учтена. В такой ситуации общение начинает переживаться как "потенциально бесконечВнное круговращение утаиваний, лживых откровений, открытий и переоткрытий»268, в котором каждая из сторон ориентируется на столько же реального, сколько и воображаемого Другого, чьи ожидания пытается как можно полнее оправдать и тем самым как можно незаметнее обмануть.

Творчество По, в особенности его проза, предоставляет богатейший материал для размышлений о том, какие выигВнрыши (психологические и эстетические) сулит эта коммуниВнкативная модель и какими проигрышами она чревата.

Месть в составе творческого процесса

Увлеченно следя за перипетиями борьбы Дюпена и Д. в "Похищенном письме», мы даже и не заметили, как вопрос о познании истины ушел на периферию внимания, а в фоВнкусе оказалась проблематика "астной борьбы и проникноВнвения в тайну Другого путем искусной манипуляции. Тема мести устойчиво фигурирует в рассказах По, тАФ практически во всех случаях она связана с идеей "сверхкомпенсации» за недостающее признание, отсутствующее понимание. Можно предположить, что тема эта свидетельствует косвенно о больВнном и "личном» авторском комплексе, тАФ между творческим импульсом и импульсом мести, "ресентимента»269 в жизнеощуВнщении По наличествует ясно ощутимая связь.

Нетрудно заметить, что в качестве объекта мстительных чувств при этом весьма последовательно выступает публика: извечный партнер, заказчик-покупатель, чьим коллективным воображением По виртуозно умел "адеть, от щедрот котоВнрого был тесно зависим, кем, по собственному ощущению, был мало понимаем и ценим. "Демократическая публика ча-

268 Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-Пресс-Ц, 2000. С. 40.

269 "Почва, на которой произрастает ресентимент, тАФ это прежде всего те, кто служит, находится под чьим-то господством»; это "высокие, сдерживаемые втуне притязания, гордыня, не соответствующая внешВннему статусу»; это "смутное сознание того, что живешь в каком-то неВнподлинном, кажущемся мире, будучи не в силах вырваться из него» (Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, 1999. С. 18, 21, 37).

186

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть II. Писатель и читатель

в "республике писем» 187

сто ведет себя по отношению к авторам так, как короли по обыкновению обращаются со своими придворными: она обоВнгащает и презирает их», тАФ констатировал Токвиль270. В сущВнности, здесь (совершенно невольно со стороны Токвиля) обозначен сюжет одной из самых страшных и гротескных историй мщения у По тАФ новеллы "Прыг-Скок», где шут мстит патрону-королю за пренебрежение, предлагая ему в качестве забавы убийственную в итоге шутку. То же можно сформуВнлировать иначе: в облачении сугубо "старосветском» и траВндиционном перед нами разыгрывается коллизия, актуальная для американской и в целом современной культуры: конфВнликт индивида-суверена с самим собою как "частицей масВнсы», ощущение превосходства первого над вторым и тайной зависимости первого от второго. По хорошо сознает этот комплекс, о чем свидетельствует следующее, например, высВнказывание: "Ни один индивид не считает самого себя частью массы. Каждый, в собственном восприятии, тАФ ось, вокруг которого вращается остальной мир. Поэтому мы вольны изВндеваться над публикой в целом, не рискуя ни в малейшей степени обидеть кого-либо в отдельности. Каждый еще и воскликнет: Мало им! Выдай им по первое число тАФ так им и надо!»271

Подробный анализ драматических отношений писателя и аудитории (как они разыгрываются в сознании самого писаВнтеля) заслуживает отдельной работы. Мы здесь рассмотрим в качестве примера только один психологически красноречиВнвый эпизод из биографии По. В октябре 1845 г., на волне успеха, принесенного публикацией "Ворона» и тома расскаВнзов и стихов, он стал как никогда популярен, в связи с чем был приглашен выступить в J^octohckjpm лицее на торжественВнном юбилейном собрании. Характер события предполагал написание особого стихотворения на случай, но По, по неВнизвестным нам причинам, ограничился прочтением ранней поэмы "Аль Аараф» (1829), переназвав ее на новый ладтАФ "Звезда-вестница». Раздраженная темнотой длинной поэмы и уже уставшая от речей, возможно, и просто не слишком расВнположенная к По аудитория слушала вполуха, вскоре по ряВндам пошли шепотки и разговоры, кое-кто начал покидать зал. Ситуация сложилась печальная, но интересна в данном слуВнчае не она сама, а то, как ее интерпретировал По в диалоге с бостонскими "медиа».

270 Токвиль А. де. Цит. соч. С. 351.

271 Цит. по: Whalen T. Op. cit. P. 8£

Сразу по окончании собрания он объявил во всеуслышаВнние, что избрал для чтения далеко не новое произведение с целью... подшутить над аудиторией. В газетной рецензии, появившейся наутро, это высказывание было процитироваВнно: сообщалось, что поэт По "\"надул\" честных граждан БоВнстона» (Влhumbugged» the courteous people of Boston), пропиВнщав "детским голоском» то ли прозу, то ли стихи под "кивки, подмигивания, ухмылки и зевки аудитории»272. Сообщалось также, что многие сочли себя оскорбленными "шуткой» и выражали сомнение относительно того, кто именно был ее объектом. "Следует признать, что он оказался больше янки, чем сами устроители лицея, поскольку способствовал опусВнтошению не только их кошельков, но и зрительного зала», тАФ язвил неизвестный корреспондент273. Обороняясь, По утверВнждал в ответной реплике, что единственной причиной, по которой он вообще согласился выступить в лицее, было жеВнлание "почувствовать, каково оно, быть освистанным публичВнно», тАФ если спровоцировать скандал не удалось, то только по причине дефектности аудитории: "Бостонцы уж слишком хорошо воспитаны, как это обычно и бывает с большими педантами»274. В новой интерпретации происшедшее предстаВнло уже и не шуткой, а сознательно-мстительным розыгрышем. "...Мы не стремились угодить этим людям. Мы предпочитаВнли угождать себе...Они говорят, поэма плоха. Но мы на это и сами указывали в предварительной речи, продолжаем наВнстаивать и теперь... Поэма действительно плоха, даже отвраВнтительна, ну так что ж? Мы написали ее в возрасте десяти тАв, лет, будь в ней ценности хоть на медный грош, мы бы не ! удостоили этих людей ее прочтением»275. \\

По "на глазах» сочиняет сюжет: он якобы изначально "адел ситуацией, умышленно творя шедевр мести, а вот публике, чтобы его оценить (в точности как Королю в "Прыг-Скоке»!), недостало проницательности, самоиронии, гибкосВнти реакции и внутренней свободы, т.е. индивидуально-творВнческого начала. Бостонский зритель оказался "не на высоте», он так и не смог выйти из режима банального потребления в режим полноценно-состязательного общения, тАФ "купился задешево», чем только подтвердил свою ограниченность. В

272 Moss S.P. Poe\'s Literary Battles. The Critic in the Context of His Literary Milieu. Durham, N.C.: Duke University Press, 1963. P. 109тАФ110.

273 Ibid. P. 198.

274 Ibid. P. 199.

275 The Letters of E.A. Рое. Vol. II. P. 309тАФ311. ... ■■.....

88

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

данном случае любопытно не то, что провал перетолковываВнется оскорбленным самолюбием в торжество, а то, как это делает По. Фактически он заявляет: я продал вам то, чего вы хотели и чего вы достойны, явил вам вашу собственную "меру», на убожество которой можете теперь обижаться скольВнко угодно.

В итоге возникает вопрос: быть может, торгаш-надуваВнла тАФ это непонятый гений? Гений, остановленный в развитии обстоятельствами, к числу которых скорее и прежде всего относится отсутствие полноценного партнера или нежелание принять другого (массовидного другого) в этом качестве. В сознании По в разных вариантах и не раз возникал образ "страшной мести»: писать для всех, иметь коммерческий усВнпех, т.е. массу покупателей, но никому из них не быть по-настоящему доступным! Болезненная серьезность этой темы не мешает автору трактовать ее временами в вызывающе фарсовой манере. Приведем опять-таки только один пример.

Е "Бочонке Амонтильядо» читатель во все время движеВнния по тексту воспринимает происходящее в двойственной перспективе: глазами Фортунато, бессознательной жертвы, последовательно "покупаемой» на собственном тщеславии и жажде удовольствий, и глазами Монтрезора, "артиста мести». Месть, которой подвергается Фортунато, воистину сладкая, причем как для мстителя, так и для опьяненной вином и воображением жертвы. "Псевдознаки» (ложно читаемые слова и жесты) создают в сознании Фортунато непротиворечивую картину реальности276, иллюзорность которой он осознает только в момент развязки, оказавшись прикован цепью к сырой стене. Лишь на грани обрыва, фактически постфактум, игра становится для него явной. Последняя, отчаянная надежВнда уже проигравшего тАФ на то, что игровое действо еще не окончено, а роль не отыграна до конца, точнее, может быть заменена на другую. Коварное убийство ведь возможно еще

276 Колебания между высоким и низким, символическим и буквальВнным смыслом предоставляют интерпретатору знака право на вольность, что всегда предполагает риск. Например, лопатка, которую Монтрезор прячет под плащом, может быть "прочитана» как знак приобщенности к братству масонов или как вполне "натуральное» орудие осуществлеВнния враждебного умысла. Фортунато выбирает первое и игнорирует второе, что в итоге стоит ему жизни. Перед сходным выбором-коВнлебанием, как мы увидим, стоит Ахав у Мелвилла: "прочтение» им кита как символа мирового зла есть, в сущности, вариант рискованной спеВнкуляции, безумного завышения цены, отрыва символического значения от представлений "общего смысла».

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 189

перетолковать как розыгрыш, способный иметь продолжение, даже требующий его: "Отличная шутка, честное слово, велиВнколепная шутка! Как мы посмеемся над ней, когда вернемся в палаццо тАФ хи-хи-хи! тАФ за бокалом вина тАФ хи-хи-хи!» Еще не поздно, тАФ взывает партнер-жертва к своему другу-врагу: мы ведь можем "передоговориться» и альтернативную реальВнность выбрать за ориентир, а эту объявить невсамделишной, фиктивной. Увы, рассказ окончен тАФ игра сыграна тАФ торг более неуместен.

В отличие от "Бочонка», рассказ "Делец» относится обыкВнновенно к числу "сатирических», хотя и отличается странной для сатиры двусмысленностью. Комический герой-предприниВнматель характеризует себя как ненавистника гениев, но гениВнальность толкует "наизнанку», ассоциируя с такими призваВнниями, как торговля табаком или бакалеей. Сам он практикует ряд "альтернативных», весьма экзотических доходных промысВнлов, в числе которых (наряду с кошководством, сапого-соба-ко-марательством и иными затеями) упоминаема "лже-почта». Затея эта проста, причудлива, абсурдна и по-своему "гениальВнна»: к ней вполне применима характеристика "simple and odd» (употребляемая Дюпеном в отношении действий министра Д.). "...Рано утром я подготавливал пачку лже-писем тАФ на листке бумаги писал что-нибудь на любую тему, что ни придет в гоВнлову, лишь бы позагадочнее, и ставил какую-нибудь подпись, скажем, Том Добсон или Бобби Томпкинс. Потом складывал листки, запечатывал сургучом, лепил поддельные марки с подВндельными штемпелями якобы из Нового Орлеана, Бенгалии, Ботани-Бея и прочих удаленных мест и спешил вон из дому. Мой ежеутренний путь вел меня от дома к дому, которые по-солиднее. Я стучался, вручал письма и взимал суммы, причиВнтающиеся по наложенному платежу. Платили не раздумывая. Люди всегда с готовностью платят за письма тАФ такие дураВнки, тАФ и я без труда успевал скрыться за углом прежде, чем они прочитывали мое послание».

Ходким товаром в рамках описанного "предприятия» выступает пустая форма письма, предполагающая важное содержание, но... не предлагающая никакого. "Бизнес», с одной стороны, напоминает экзерсисы барона Ритцнера фон Юнга, а с другой тАФ не может не вызывать ассоциаций с лиВнтературным ремесленничеством: что это, как не вымогание денег путем^щсгатуатации доверия к готовой форме, к предВнсказуемой поверхности, на которую люди тАФ "такие дураки!» тАФ тем легче покупаются? Разумеется, элемент ремесленничества присутствует в любом профессиональном искусстве. Поэто-

190

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

му в каком-то смысле любой профессиональный литератор тАФ надувала, более или менее удачливый.

Рассказ побуждает пойти дальше и усмотреть родство между надувалой и гением. Общее у них то, что оба обманыВнвают заведомые ожидания. Получатели лже-писем справедливо обескуражены тем, что жулик третирует их как ничтожеств. Но сходным образом обескуражен и читатель, к которому гений обращается как к равному. Подобно надувале, гений не вызывает заведомого доверия, но, в отличие от надувалы, он доверия достоин, и даже в высшей степени: тот, кто смоВнжет опознать и подхватить его игру, будет в конечном итоге вознагражден с лихвой. Из этого следует, что, в некотором смысле, гения "делает» достойный адресат. Преобразование вульгарного "обмана» в высокую художественную иллюзию, соответственно ценность сообщения и статус его автора заВнвисят от зоркости, инициативы, духовной активности чиВнтателя.

Изощренность расчета в искусстве По не отменяет, таким образом, творческой свободы, как элемент надувательства не отменяет тайны. Произведение открыто интерпретации в широком спектре: от грубоватого в своей эффективности рыночного "триллера» до метафизического диалога, где "бесВнконечность общается с бесконечностью», тАФ не исключая ни тот, ни другой вариант, оставляя оба на наш выбор и нашу ответственность.

3. Герман Мелвилл. Между ценой и абсолютом

Воистину искусство есть род приВнтворства. Но, благодарение Богу, мы можем видеть его насквозь, если тольВнко захотим.

Д. Г. Лоренс

Главный и лучший свой роман Мелвилл назван по имени китатАФ "Моби Дик» (1851). Впрочем, кит в нем по большей части присутствует как безымянное тело, которое люди преВнследуют в надежде настичь, убить, разъять на части и превраВнтить в товары для реализации на рынке. Китобои выступают посредниками в поражающем воображение "обмене веществ», а также товарообмене: жир, согревающий Левиафана в океанВнских глубинах, превращается в свечи, китовый ус тАФ в дамские

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 191

корсеты, спермацет тАФ в продукты парфюмерии, и так далее. Существенно, что каждый член команды, от капитана корабВнля до юнги, одновременно и автоматически тАФ экономический агент, субъект контрактных отношений (значительная часть главы XVI "Корабль» посвящена выяснению доли прибыли тАФ семьсот семьдесят седьмая? трехсотая? тАФ которую прижимисВнтые судовладельцы-квакеры Вилдад и Фалек обязуются выплаВнтить Измаилу, как и любому другому члену команды). НагруВнжая и даже перегружая читателя такого рода подробностями, автор ни на минуту не дает забыть о коммерческом измерении китового промысла. Этот бизнес не всегда выгоден и не очеВнвидно благороден, зато впечатляет масштабами рисков и вызоВнвов, предъявляемых личности.

Человека, однако, соединяет с жизнью не только материВнальный, но и смысловой обмен: физические формы прочиВнтываются как знаки, из знаков извлекается смысл, смысл развертывается в истории, истории задают новые рамки восВнприятию жизни. Этот второй вид обмена отличен от первоВнго, но в чем-то подобен ему (может быть, зависим от него?) тАФ именно он более всего и занимает Мелвилла. Промысел китатАФ это одновременно и добывание смысла. Поэтомуваж-но, что Моби Дик тАФ не вообще кит, а единственный в своем роде, кит, которому дано имя по причине особых свойств, то ли в нем замеченных, то ли ему приписанных людьми. Он тАФ герой свидетельств и фантазий, правдивых историй и легенд, которым нельзя не верить (в матросских россказнях277-278 запеВнчатлелся редкостный опыт, запредельный кругу жизни большинства людей), но которым нельзя и верить вполне, простодушно покупаясь на подначку. Действие романа разВнвертывается в обширном и неопределенном промежуточном пространстве тАФ между фактом и вымыслом, физической форВнмой и смыслом, экономикой и метафизикой, бизнесом и поиском абсолюта.

277-278 "Всевозможные ужасные слухи только преувеличивали и сгуВнщали то истинное, что было в рассказах о столкновениях с Моби Диком. Ведь любое удивительное и страшное,,_со.бьгше неизменно дает почву для возникновения всевозможных невероятнейших слухов тАФ так на разбиВнтом стволе дерева вырастают грибы и лишайники; а тем более в море, где самые дикие слухи возникают в значительно больших количествах, чем на terra firma, если только есть для них хотя бы маленькая зацепка в реальной жизни. И насколько море превосходит в этом отношении сушу, настолько же китобои превосходят всех остальных моряков чудоВнвищностью и неправдоподобностью своих рассказов» (Моби Дик, или Белый кит // Мелвилл Г. Собр. соч.: В 3 т. М.: ТОО "Новина», 1996. Т. 1. С. 189). Далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте

192

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

В этом пространстве возможны разные типы активного, деятельного поведения. В сочинении Мелвилла принципиальВнную альтернативу представляют в этом смысле главный геВнрой повествования капитан Ахав и повествователь матрос Измаил. Внутренне диалогичное поле романа образуют две модели общения с людьми и с миром, два отвечающих им способа организации текста.

Героическая спекуляция

Капитан Ахав тАФ один из немногих моряков, имевших опыт непосредственного столкновения с Моби Диком. Но как раз для него Белый Кит тАФ меньше всего "просто кит», сущеВнство, лишенное смысла и умысла. Из зыбкой ткани матросВнских суеверий, из "всевозможных глухих намеков и полувыВнсказанных зачатков предположений», а также из собственной, слепящей и беспомощной боли Ахав создает версию "небыВнлицы», в которую сам себя заставляет поверить. В соответВнствии с ее сюжетом, "все, что туманит разум и мучит, что подымает со дна муть вещей... что рвет жилы и сушит мозг, вся подспудная чертовщина жизни и мысли тАФ все зло» (с. 193) воплощается в образе Моби Дика.

Дерзость утверждать авторскую, абсолютную "асть над знаком и "асть знака над объектом движет Ахавом. Тем больнее переживает он свою неизбежную "социальную заВнвисимость»: его индивидуальный смысл-замысел бессилен, пока в него не со-инвестированы доверие и энергия других людей, пока он не стал двигателем плавучего мира-корабВнля. Сама эта ситуация наводит на мысль о грандиозных коммерческих авантюрах, "самоосуществлявшихся» (впрочем, не всякий раз) рекламных пророчествах, которыми изобиВнловал в Америке XIX век, тАФ его не случайно называли "веВнком спекуляций».

В XVIII столетии (например, в словаре С. Джонсона) слово "speculation» определялось исключительно как "зриВнтельное наблюдение» или "умозрение», но уже А. Смит в "Богатстве наций» (1766) использовал его в обоих современВнных смыслах: и применительно к интеллектуальной жизни (Влphilosophers and men of speculation»), и применительно к жизни экономической (Влthe trade of speculation»). В XIX в. слово уже привычно употреблялось во втором значении: "спекуляция» стала означать игру на изменчивости и разнице

_____Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 193

цен. Спекулятивный азарт пронизывал социальную жизнь Америки, и фигура спекулянта (биржевого, земельного и т.д.) естественным образом оказалась в фокусе общественного внимания. Непочтительный к собственности, оперирующий деньгами, не имеющими отношения к производству, беiеВнремонно нарушающий законы эквивалентного обмена, спеВнкулянт вызывал опасливое отношение и в то же время мноВнгим внушал восхищение тАФ как гений рынка, способный к дерзким и масштабным операциям, широкому синтезу и жесткому расчету. В глазах иных публицистов спекулянт недвижимостью выглядел даже исполнителем своеобразной общественной миссии: разве, завышая и повышая цену зеВнмельных участков, он не "работал на всех»?

Неожиданным образом благородный Ахав напоминает именно эту сомнительную фигуру. Предостережения старшего помощника Старбека о том, что месть "бессловесной твари» не может многого стоить в пересчете на бочки жира или спермацета на нантакетском рынке, он парирует словами: "низко ты метишь». Земной, материальный торговый расчет, которым руководствуются капитаны Вилдад и Фалек, он пеВнреводит в план "транiендентный». Его не волнует нантакет-ский рынок тАФ он желает торговать с "небесной империей» (выражение Генри Торо, к данному случаю вполне подходяВнщее), замахнулся на выигрыш, не измеримый всеми золотыВнми гинеями в мире. Меня интересует "прибыль здесь», возВнглашает капитан "Пекода», гулко ударяя кулаком в грудь, тАФ "честная игра» не с земным контрагентом, а с самой СудьВнбой и не ради долларов и центов, а ради неразменного, единВнственного, последнего Смысла. Тому, кого интересует "весь капитал», стоит ли торговаться по мелочам?

В своем воображении Ахав состязается с "великими боВнгами», поскольку в Моби Дике видит орудие их воли. СостяВнзание заведомо неравно (Влбоги» сравниваются в одном из контекстов с великовозрастными задирами в школе), но тем важнее в нем не спасовать, не проявить слабости. Ахав гоВнтов поэтому разить не только океанское чудище, но даже само солнце, если то оскорбит его, "ибо если оно могло меня оскорбить, значит, и я могу поразить его; ведь в мире ведетВнся честная игра...» (с. 176). "Честная игра» (fair play) тАФ вот жеВнлаемая для капитана "Пекода» формула жизни: воображая себя равноправным, хотя и неравносильным партнером "боВнгов», он отрицает "естественную иерархию», в которую челоВнвек вписан от века. То, что люди привычно называют жиз-

7. Заказ № 1210.

194

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

нью, тАФ рутинное, ограниченное повседневностью сущеВнствование, с его точки зрения, лишь часть жизни, и притом наименее ценная, поскольку поверхностна и вынужденно-мас-карадна. Кто мы, спрашивает Ахав, как не "монархи в изгнаВннии», рожденные для лучшего, чем имеем, и лучшего достойВнные? Редкая душа не посочувствует с бессознательной готовностью этой "высшей истине» или "возвышающему обВнману». Редкий человек (во всяком случае, из числа моряков, не привыкших осторожничать) не соблазнится поставить на карту все, чтобы выиграть больше. Обменять неосмысленность физического на последнюю полноту смысла тАФ это ли не басВннословная "прибыль»?

Однако земная сделка по ценам "небесной империи» таит в себе непомерный риск. Как ни привлекательна, как ни блаВнгородна одушевляющая Ахава идея, поступки и речи, в коВнторых она воплощается, заставляют предполагать безумие, или жульничество, или и то и другое одновременно279. ОтождествВнление принципа зла с физическим телом Моби Дика тАФ по сути, "спекуляция» (желание выиграть за счет принципиальВнной нестабильности "цены», т.е. значения вещи) и в этом каВнчестве опасно.

О своем капитане Измаил говорит: "демократ со всеми, кто выше, чем он», и деспот со всеми, кто ниже. Речи его, обращенные к членам команды, тАФ почти исключительно монологи, приказы и призывы. Практически ни один из вопВнросов не предполагает ответа тАФ только отзыв-повтор (обраВнзец такого псевдодиалога дает глава XXXVI "На шканцах»), ни одна из реплик не требует интерпретации: в своем непоВнсредственном (гипнотическом) воздействии на собеседников они сугубо инструментальны. Сила капитанского слова подВнкрепляется во многих случаях откровенной "покупкой» тАФ вроде поднесения матросам рома, или обещания награды, или шарлатанских трюков с перемагничиванием компаса. "МагВннетическое» обаяние личности в сочетании с расчетливым использованием "внешних уловок» (external arts) эффективВнны в том смысле, что действительно обращают разношерВнстный матросский "сброд» в коллективную эпическую личВнность, продолжение личности самого капитана, а историю

279 "Все мои поступки здравы, цель и побуждение безумны», тАФ приВнзнает он, с чем можно согласиться, хотя столь же верно обратное: его "цель и побуждение» если не "здравы», то внятны окружающим (вклюВнчая читателя) на уровне духовного инстинкта, чего нельзя сказать о поступках.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 195

плавания "Пекода» тАФ в поэму о противоборстве героя и чуВндовища.

Фигуры героя, шарлатана и безумца в Ахаве-Влспекулян-те» неразличимы. В мире, полном неопределенности, он утВнверждает действие как единственный путь решения проблем. Увы, само по себе оно ничего не решает, и "безбожно-богоВнподобный» мелвилловский герой тАФ зримое воплощение этоВнго парадокса.

Посредничество как призвание

В соответствии с логикой сюжета героическая поэма Ахава неотвратимо стремится к кульминации тАФ победе или краху, убийству кита или гибели китобоев. Однако между завязкой сюжета и его ожидаемым финалом располагается ни много ни мало сто с лишним глав, в которых динамика драматиВнческого действия резко ослабевает. Настолько, что читатель почти забывает о героическом "умысле», тем более что и сам Ахав о нем забывает как будто, демонстрируя верность исВнконному, промысловому назначению китобойца. (Он приВнтворяется, конечно, имея в виду, что матросская, вообще человеческая, природа малонадежна и находится "под воздейВнствием переменчивой погоды»: материальный интерес для большинства людей тАФ мотивация куда более стойкая, чем сколь угодно масштабная умозрительная ценность.) ПолучаВнется, что кругосветка "Пекода» тАФ одновременно героическая миссия мщения "демону, скользящему по морю жизни», и обычное, не чуждое азарта и риска, промысловое плавание. Какое из этих описаний более весомо, более отвечает истиВнне? Именно это долго тАФ раздражающе долго! тАФ остается неВнясным. Не имея сил сопротивляться энергетике и харизмаВнтической "асти своего одержимого капитана, старший помощник Старбек уповает на время и возможность перемеВнны: быть может, безумец отрезвится или соблазн рассеется? И тогда деловитая повседневность, служащая прикрытием героического мифа, окажется собственно реальностью, а миф перестанет ею быть, переместится в область экстравагантноВнго вымысла. Мелвилловское повествование постепенно приВнучает нас к этому состоянию неопределенности, одновременВнной представленности и конкурентному взаимодействию нескольких измерений (истолкований) жизни.

ВлХозяином» срединной части повествования выступает рассказчик Измаил тАФ глаза и уши корабельной жизни, голос,

196

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ведущий с читателем непринужденный и неторопливый разВнговор. По большей части он предлагает нам факты (дотошное обсуждение жизни китов и китобоев, особенностей корабельВнного распорядка, охоты, разделки и обработки китовой туши и т.д.), а также их интерпретации, всякий раз соединяющие физические явления и явления духа легким, временным, "пеВнреносным» мостиком метафоры тАФ условного подобия.

На свой лад пытая жизнь о смысле и ценности, Измаил, в отличие от Ахава, не пытается ответить на вопрос о том, что значит кит (Влпоследний» вопрос о сущности бытия), зато очень живо интересуется тем, как кит значит, последовательно представляя жизнедеятельность "левиафана» как метафору тАФ множество метафор тАФ смыслообразования. Мы узнаем, наВнпример, что зрение кашалота устроено не так, как у человеВнка: боковое положение глаз позволяет "в одно и то же время тщательно рассматривать два отдельных предмета, один с одного бока, а другой с другого» (с. 330). Разве не так же и Измаилу желательно видеть жизнь в двух (по крайней мере, двух) несовместимых, но и неразлучимых перспективах? Или взять китовый фонтан тАФ взвешенные частички воды и пара, регулярно вздымающиеся над китовой головой... Чем не анаВнлог искомой повествователем нерассудочной мудрости, что не выстраивает мысли логическими рядами, а позволяет им струВниться, колебаться и расплываться во взвеси-дымке? Эта взвесь ценна тем, что способна порождать иной раз радугу озареВнния: "ибо радуги, понимаете ли, они не снисходят в чистый воздух; они пронизывают своим свечением только пары и туманы». И в этом случае описание физического факта обоВнрачивается иносказательно-образной характеристикой духовВнного кредо Измаила: "Так сквозь густой туман моих смутных сомнений то здесь, то там проглядывает в моем сознании божественное наитие, воспламеняя мглу небесным лучом... Сомнение во всех истинах земных и знание по наитию кое-каких истин небесных тАФ такая комбинация не приводит ни к вере, ни к неверию, но учит человека одинаково уважать и то и другое» (с. 369).

Ряд аналогий может длиться бесконечно, а может и преВнрваться в любой момент. Кит неисчерпаем, как жизнь, и разве можно судить, что в нем важнее, насущнее: размеры или анатомия? хвост или фонтан? зрение или пищеварение? Они рассматриваются в очередь и по отдельности, как бы напоВнминая о том, что человеческое сознание, постигая жизнь, обречено дробить, "разменивать» целое, тем самым неизбежно теряя его, а если удерживая, то лишь в меру незавершенноВнсти, незавершимости своих усилий.

Часть //. Писатель и читатель в "республике писем» 197

Кит в глазах Измаила тАФ знак-посредник, который одноВнвременно приглашает к прочтению и сопротивляется ему, при всякой новой попытке оставляя интерпретатора на середине пути. Возникающее в результате ощущение неокончательноВнсти, неполноты, ненадежности смыслов несовместимо с акВнтивным выбором и действием, посредством которых утвержВндает себя Ахав. В этом отношении Измаил тАФ гораздо менее впечатляющая, скромная, мелкая фигура. Зато и более челоВнвечная: им, в отличие от Ахава, приемлема двойственность в человеке и в жизни тАФ неизбывная оксюморонность сочетаВнния в них царственного и плебейского, высокого и низкого, драгоценного и бросового. Всех, все и очень последовательВнно Измаил видит "надвое». Разве капитан, отмеченный грозВнным именем библейского царя, с "мирской» точки зрения тАФ не "бедный старый китолов»? Разве гарпунер Квикег, ничтожВнный дикарь среди "цивилизованных» американцев, тАФ не царВнский сын у себя на острове? Ни один статус и ни одно соВнстояние не абсолютны: "Бог демократии» (он же "Дух Равенства»), которому поклоняется Измаил, исполнен ироВннии, что делает человеческую жизнь "странной» и "заВнпутанной». "В этом странном и запутанном деле, которое зовется жизнью, бывают такие непонятные моменты и обстоВнятельства, когда вся вселенная представляется человеку одВнной большой злой шуткой...» (с. 233). В обстоятельствах, столь явно невыгодных, только встречно-ироничное отношение к жизни может дать, если не равноправие с "богами», то некоВнторую меру свободы и достоинства, которою Измаил, в отВнличие от Ахава, готов удовлетвориться. Его девиз: "Я берусь за все и достигаю чего могу» (с. 343).

Главное социальное достоинство, которое признает за собой мелвилловский повествователь, подчеркнуто негероично и может быть определено как простая уживчивость, или "опВнпортунизм», или некая заведомая "поверхностность» в отноВншении к жизни. "Не оставаясь глухим к добру, я тонко чувВнствую зло и могу в то же время вполне ужиться с ним тАФ если только мне дозволено будет, тАФ поскольку надо ведь жить в дружбе со всеми теми, с кем приходится делить кров» (с. 27). Не выступая носителем собственной идеи-правды, Измаил готов отождествиться с любыми, в том числе самыми неприВнтязательными формами жизни, учиться мудрости у Другого даже в обличье простого матроса или дикаря.

При громадности дистанций, разделяющих людей (все они тАФ "островитяне, так сказать, изоляционисты, не признаюВнщие единого человеческого континента и обитающие каждый

198

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

на отдельном континенте своего бытия»), их сближение и соВнтрудничество все же возможно, и притом не на основе глуВнбинного взаимопонимания и родства. Измаил и Квикег, не задумываясь, придут друг другу на помощь и даже пожертВнвуют собой друг для друга в трудной ситуации, но один для другого продолжает оставаться непроницаемой тайной. КонВнтакт между ними осуществляется не на почве со-принадлеж-ности общей истине или вере (предприняв было тАФ в главеJ ВлРамадан» тАФ попытку озарить невежество Квикега светом мудрости, которую исповедует сам, Измаил вскоре отказываВнется от этих усилий), а в плоскости прагматического взаимоВнсогласования, обеспечивающего "общительность» (sociability) даже в отсутствие понимания-единения.

Мелвилл нарочито заостряет ситуацию, заставляя ИзмаВнила задаться странным вопросом: не веря в Квикегова бога, спрашивает он себя, мог ли бы я "понарошку» отправлять его ритуал? Вопрос возникает по конкретному поводу (дикарь, искренне расположившись к американцу, приглашает его принять участие в языческой молитве), а ход рассуждения фиксируется в пространном внутреннем монологе: "Я честВнный христианин, рожденный и воспитанный в лоне непоВнгрешимой пресвитерианской церкви. Как же могу я присоеВндиниться к этому дикому идолопоклоннику и вместе с ним поклоняться какой-то деревяшке? Но что значит тАФ поклоВнняться? Уж не думаешь ли ты, Измаил, что великодушный Бог небес и земли тАФ а стало быть, и язычников и всего проВнчего тАФ будет ревновать к ничтожному обрубку черного дереВнва? быть того не может! Но что значит поклоняться Богу? Исполнять его волю, так ведь? А в чем состоит воля божья? В том, чтобы я поступал по отношению к ближнему так, как мне бы хотелось, чтобы он поступал по отношению ко мне тАФ вот в чем состоит воля божья. Квикег тАФ мой ближний. Чего бы я хотел от этого самого Квикега? Ну конечно же, я хотел бы, чтобы он принял мою пресвитерианскую форму поклоВннения Богу. Следовательно, я тогда должен принять его форВнму, ergo тАФ я должен стать идолопоклонником. Поэтому я поджег стружки, помог установить бедного безобидного идоВнла, вместе с Квикегом угощал его горелым сухарем, отвесил ему два или три поклона, поцеловал его в нос, и только после всего этого мы разделись и улеглись в постель, каждый в мире со своей совестью и всем светом» (с. 71тАФ72).

Исходной точкой в этом размышлении выступает констаВнтация несовместимости ценностных систем, из которых одна склонна утверждать свою привилегированность (всеобщность

Часть П. Писатель и читатель в Влреспублике писем» 199

и "непогрешимость») в противоположность ущербности (ВлниВнчтожеству» и "дикости») другой. Гордость своей принадлежВнностью цивилизации и истинной вере постепенно сменяется рефлексией, приводящей к мысли об относительности, ограВнниченности всех человеческих мер и форм в сравнении с безмерностью и полиморфностью Божьего смысла. Коли так, почему не принять чужую и чуждую "форму поклонения», как бы в игре, в порядке внешней "симуляции»? Осознавая условВнность связи между означающим (деревянный идол) и ознаВнчаемым (Бог), Измаил воспроизводит Квикегов ритуал, подВнменяя тАФ для себя тАФ его внутреннее содержание: теперь он означает не почитание неведомого островного божества, а дружеское расположение к ближнему.

Отказ от жесткой идентификации смыслов и форм культуВнры делает позицию Измаила в чем-то сомнительной, но и по-своему привлекательной. Можно согласиться с критиком П. Гибианом, полагающим, что в романе Мелвилла мы наблюВндаем "испытание возможностей кросс-культурного или космоВнполитического разговора в мире, все более разнообразном и взаимозависимом»280. Основой такого разговора, по Мелвил-лу, может служить "безжалостный» демократизм, в состав которого входят: скепсис в отношении всякой культурной формы, претендующей на привилегированность, неприкосноВнвенность, сакральность, полноту воплощенного смысла; завеВндомое отсутствие "холуйской» почтительности к любой иерарВнхии и любому авторитету; открытость общению вне "этикетов и церемоний», опять-таки любых, за исключением только "христианских проявлений милосердия и честности»281.

Манеру Измаила отличает фамильярная дружественВнность тАФ именно она создает в романе специфическую атмоВнсферу непосредственности, которая в то же время начисто лишена простодушия. "Обращение к читателю в первой же строке тАФ "Зови(те) меня Измаил» тАФ предлагает общение "на короткой ноге», как бы на "ты», но фактически говорит друВнгое: вот вам мое условное имя, одно из возможных, мой приВннятый для данного случая псевдоним. Предлагаемый модус общения282 неформален, но не сказать чтобы доверителен,

280 Gibian P. Oliver Wendell Holmes and the Culture of Conversation. Cambridge University Press, 2001. P.- 47.

281 Письмо к Готорну от 1 июля 1851 г. цит. по переводу: "Сделать прекрасным наш день». Публицистика американского романтизма. М.: Прогресс, 1990. С. 436.

282 Ощущение говорящим себя и адресата речи вне рамок устойчиВнвой социальной иерархии и общественных условностей порождает, по М. Бахтину, специфическую откровенность речи, которая находит выраже-

200

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

анонимен, но не сказать чтобы безличен; за собеседниками сохраняется свобода передвижения и индивидуального самоВнопределения в пространстве смысловой неопределенности тАФ в требовательном и небезопасном пространстве иронии.

Интерпретация тАФ род жизнеобеспечения

Кит в романе неоднократно сравнивается с текстом, треВнбующим прочтения, с книгой или письмом. В хлаве "Цето-логия» Измаил уподобляет систематизацию китообразных сортировке писем в почтовой конторе. Как "простой сортиВнровщик», он понимает свое несоответствие гигантской задаче: у китов-писем слишком много признаков, чтобы использоВнвать логическую классификацию. Удобнее (хотя и абсурднее) формальный подход тАФ сортировка "по телесному объему»: in

ние в интимных и/или фамильярных жанрах и стилях. Интимная речь "проникнута глубоким доверием к адресату», которому "говорящий расВнкрывает свои внутренние глубины», а откровенность фамильярной речи определяется как "площадная»: ее характеризует "неофициальный, вольВнный подход к действительности», способный доходить даже до цинизма. Размежевание "интимного» и "фамильярного» носит у Бахтина функциВнональный характер: интимность ассоциируется с подлинностью личноВнстного контакта, в то время как площадная откровенность ценна скорее как таран разрушения традиционных официальных стилей и мировоззреВнний. Возможно, что Бахтин исходит при этом из опыта русской культуВнры, где публичное общение традиционно мыслилось как подцензурное, несвободное. В американской культуре как раз "фамильярность», предпоВнлагающая смешение и даже взаимоподмену публичного и приватного, обретает характер образцовой "нормы» общительности. Фамильярность тАФ видимость панибратской откровенности тАФ чисто функциональный сигнал расположенности к контакту, облегчающий акт и процесс социального обмена, но нимало не свидетельствующий о "родстве душ». ИллюстраВнцией этой двойственности, двусмысленности может послужить эпизод из романа Готорна "Счастливый дол» (гл. XI), где описывается встреча двух незнакомцев на лесной тропе: "Эй, друг! Остановись-ка на минутку! Мне надо перемолвиться с тобой словечком», тАФ окликает один другого. ПоВнвествователь, к которому обращены эти как будто вполне дружелюбные слова, описывает свою реакцию на них следующим образом: "...если только обращение это не продиктовано истинной симпатией, нет лучВншего способа тАФ таково извращенное состояние, в которое ввергнул себя наш мир, тАФ нет лучшего способа выразить свое презрение к ближнему и в самой обидной форме подчеркнуть свое превосходство над ним, чем назвав его \"друг\". Употребление этого слова в противоположном ему смысле пробуждает в нашей груди подспудную неприязнь» (Готорн N. Избр. произв.: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1982. Т. 1. С. 304).

Часть //. Писатель и читатель в "республике писем» 201

folio, in octavo, in duodecimo и т.д. Ахава такого рода работа, разумеется, никак не устроила бы: смысловую неопределенВнность кита-текста он маниакально редуцирует к одному-един-ственному значению тАФ собственному, которое полагает униВнверсальным. Получается, что загадочное содержание письма заведомо известно адресату (во всяком случае, данному адреВнсату) и должно лишь подтвердиться или быть опровергнутым в акте вскрытия283.

Взгляду Измаила ситуация открывается иначе. Как заВнпечатанный, безадресный (отправитель, впрочем, также не обозначен!) конверт из плоти, кит снова и снова попадает чеВнловеку в руки, предоставляя обманчивую возможность "восВнпользоваться ножом и резаком, чтобы сломать печати и проВнчесть» содержимое (с. 439). Но содержимое, сведенное таким образом к полезному продукту или однозначной информации, ничтожно по ценности сравнительно со знанием-пониманиВнем, которое дается нам лишь частично, поскольку последоВнвательно ускользает из зоны контакта и обмена, возможность которого живой кит несет в себе и уносит с собою. Это, каВнжется, главный и единственно бесспорный из выводов, к которым приходит в своих размышлениях Измаил: "Как же безнадежно и глупо со стороны робкого, неискушенного чеВнловека, подумал я, пытаться постичь этого чудесного кита посредством разглядывания его мертвого, куцего остова... Нет. Только в гуще смертельных опасностей; только в водовороВнте, поднятом яростными ударами его хвоста; только в море, бездонном, безбрежном, можно познать живую истину о веВнликом ките во всем великолепии его облачения» (с. 444тАФ445).

Кит-письмо снова и снова уходит на простор потенциальВнных смыслов, воспроизводя в адресате-интерпретаторе дразВннящее ощущение бессилия. Оно-то и сводит с ума Ахава, между тем как Измаилом воспринимается скорее стоически. Единственный из команды "Пекода», он видит, как уплываВнет от места крушения корабля Моби Дик, вечно Ничья Рыба, и это, как ни странно, не усугубляет отчаяние, изначально побудившее его отправиться в плавание, а радикально излеВнчивает от метафизического недуга.

Мотив послания, которое своей "нечитаемостью» (сопроВнтивляемостью чтению, нередуцируемостью к прямому, конк-

283 В формулировке Е. Петровской, "коммуникация может принять лишь насильственные формы» (Петровская Е. Часть света. М.: Ad Marginem, 1995. С. 73), тАФ речь идет о непосредственной коммуникации, на которую делает ставку Ахав.

202

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ретному, исчерпывающему смыслу), собственно, и драгоценВнно, развивается и в других эпизодах романа, среди которых особенно важен следующий, предлагаемый автором "под заВннавес». В главе "Квикег и его гроб» тяжело заболевший Кви-кег в ожидании скорой смерти просит сколотить ему гроб, крышку которого потом трудолюбиво покрывает "удивительВнными резными фигурами и узорами» (с. 470). "На собственВнный грубый манер» он силится воспроизвести на дереве заВнмысловатую татуировку, которой украшено его собственное тело. Квикегова татуировка, комментирует Измаил, "была делом рук почившего пророка и предсказателя у него на роВндине, который в иероглифических знаках записал у Квикега на теле всю космогоническую теорию вместе с мистическим трактатом об искусстве познания истины; так что и собственВнная особа Квикега была неразрешенной загадкой, чудесной книгой в одном томе, тайны которой даже сам он не умел разВнгадать, хотя его собственное живое сердце билось прямо в них; и значит, этим тайнам предстояло в конце концов расВнсыпаться прахом вместе с живым пергаментом, на котором они были начертаны, и так и остаться неразрешенными» (с. 470). Ключ к загадке бытия Квикег несет не в себе, а на себе тАФ тайна у всех на виду, но не поддается расшифровке, тАФ неотделимая от человека-носителя, она ему самому неведома.

Не умея прочесть бесконечно многозначные иероглифы, бедняга Квикег пытается их хотя бы переписать, повторно запечатлеть в материале, более прочном, чем кожа, хотя тоже не вечном. Трогательность и тщета этих усилий по сохранеВннию и передаче (куда? кому? зачем?) недоступного смысла заставляют Ахава, их наблюдающего, воскликнуть в сердцах: "О дьявольски дразнящий соблазн богов!». Боги дразнят чеВнловека тем, что дозволяют ему лишь приближение к форме истины и никогда тАФ схватывание сути. Мы переносим знаВнки с одной поверхности на другую, смутно подозревая в них смысл, но никогда не постигая вполне, тАФ вечно остаемся при и у поверхности явлений. Не желая мириться с этим, Ахав готов ради познания смысла пожертвовать формой, любой, даже если это форма жизни.

Замечательно, однако, что волею автора романа Квикегов гроб подвергается странной метаморфозе. По причине выздоВнровления "хозяина» и утраты корабельного буя гроб решено наделить новой функцией. Заколоченный и законопаченный яшик преобразован в спасательный буй. Эту процедуру кораВнбельный плотник сравнивает с перелицовкой одежды тАФ видом работы, по определению второсортным, до которого настоя-

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 203

щий мастер не снизойдет: "Я люблю браться только за чисВнтую, точную, нетронутую, научную работу... что честь по чеВнсти начинается в начале, в середине доходит до половины и кончается в конце; а не то, что эта лицовка, у которой конец в середине, а начало в конце» (с. 508). Здесь нетрудно расслыВншать аллюзию к "Sartor Resartus» Т. Карлейля и эхо дебатиВнруемой со времен романтизма мысли об ограниченности чеВнловека-творца: в отличие от Бога, он "работает» с уже готовым материалом, подделывая его и перелицовывая, без надежды на подлинную оригинальность. Неновизна, вторичность всякого выражения, интертекстовая природа всякого текста, заключаВнющего в себе уже ранее сказанное чужое слово, способны внушать отчаяние, но способны и питать умеренный оптиВнмизм. Его исповедует Измаил, но и даже сам Ахав к нему в иные минуты чувствителен. Глядя на гроб, ставший буем, он мыслит: "Вот перед нами зловещий символ жестокой смерти, превращенный по воле случая в желанный знак надежды и подмоги для бедствующей жизни. Спасательный буй и гроб! А дальше что? Быть может, в духовном смысле гроб тАФ это в конечном счете хранилище бессмертия? (с. 510)» Роль создаВнтеля оригинальных явлений-знаков человеку не по силам, но перетолкование их (подмена, переописание смысла-функВнции) тАФ вполне в его "асти, а это тоже немало.

Гроб-буй тАФ странный предмет, произведенный в порядке импровизации смертным человеком, не знающим своей судьВнбы, напоминает метонимически о конечности жизни и обесВнпечивает ее продление (именно он по сюжету романа спасаВнет Измаила). В некотором смысле это центральный символ мелвилловского повествования. Надежно закупоренный, но полый контейнер тАФ конверт, не содержащий в себе ничего, зато исписанный (усилиями Квикега) снаружи, тАФ это ли не символ абсурда, иронии, жестокой насмешливости жизни? Но это и символ надежды, тем более что именно он обеспечиВнвает рассказчику шанс, погибельно глубоко нырнув, подняться на поверхность, чтобы разделить "запредельный» опыт с друВнгими людьми.

Дело спасшегося тАФ рассказывать о пережитом, наскольВнко о нем вообще возможно рассказать. Испанские доны, которые слушают Измаила в "Золотой гостинице» в Лиме, тАФ упоминаемые в "Повести о \"-н-Хо\"» (Глава LIV) тАФ конечВнно, только одна из многочисленных его аудиторий. Рассказ бесконечно возобновляем, а способ рассказывания, в отлиВнчие от "астной, повелевающей речи Ахава, не предполагает усилий стреножить, подчинить, зафиксировать расползающи-

204

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

еся смыслы. Повествование непредсказуемо ветвится, как бы желая вобрать в себя "весь круг наук, и все поколения киВнтов, и людей, и мастодонтов, настоящие, прошедшие и гряВндущие». Так же множатся и внутренние смыслы: любой чиВнтатель обращал внимание на то, как при каждом следующем прочтении в фокус внимания попадают новые детали, неВножиданно "проявляющиеся» и предъявляющие свою знаВнчимость.

Общение с книгой в итоге превращается в испытание. Она привлекает и отталкивает, воодушевляет и обессиливает, поскольку (говоря словами П. Рикера) "необходимо понять разрушение интриги как адресованный читателю призыв к участию в произведении, к самостоятельному созданию интВнриги»284, а это нелегко. "Инфернальные халдейские письмеВнна на челе кашалота» не в силах расшифровать никто: "Вот перед вами это чело. Прочтите сами, если сумеете» (с. 345). Роман, названный по имени кита, предлагает себя читателям как "предприятие», столь же вызывающе безнадежное. Мы, конечно, не сможем прочесть и скорее всего испытаем при этом раздражение тАФ слабую тень отчаяния, которое терзает Ахава. Но мы можем, если захотим, предпочесть несовершенВнный вид глагола совершенному и спросить себя вослед ИзВнмаилу: что значит "читать кита»?

Это значит: неустанно интерпретировать, не питая надежВнды окончательно понять; "выторговывать» у жизни смысл, исходя из явно недостаточных наличных средств, по мелочам, крохам, частям и частностям. Посредник тАФ фигура не автоВнритетная и не всегда надежная, а в длящемся безнадежном торге нет ни размаха, ни масштаба, ни героического обаяния. Процесс, требующий терпения, неустанной мобилизованноВнсти и не сулящий награды-сверхприбыли в виде единовременВнного обретения Смысла, труден и требователен. Можно даже сказать тАФ являет собой род подвижничества.

Кому и как долго оно по силам? Или, если говорить о книге, сколько можно читать без надежды окончательно "дочитать (охватить, схватить и тем самым присвоить прочиВнтанное)? На этот вопрос у Мелвилла нет оптимистического ответа. Очевидно лишь, что, с точки зрения автора, Измаил тАФ образцовый демократ, а длящийся торг-интерпретация тАФ дискурс, отвечающий природе демократии. Парадоксальным образом он непосилен для демократической публики или

284 Рикер П. Время и рассказ. М; СПб.: Университетская книга, 2000 С. 33.

_____Часть //. Писатель и читатель в "республике писем» 205

большей ее части, деловито-торопливой, жаждущей однозначВнности и жадной до покупки осязаемых благ.

Объединяющиеся на этой основе "акционерные компании и нации», с точки зрения Измаила, безнадежны. НебезнадеВнжен индивид, на знание основ не претендующий и к потреВнбительским сообществам не принадлежащий, готовый быть всего лишь толкователем, осуществлять бесконечный труд обВнщения-понимания.

Некто и Бартлби: хроника коммуникативной неудачи

После океанских просторов "Моби Дика» место действия повести "Дщепу^гащд£да..(1853) рождает острое ощущение клаустрофобии. Подзаголовок "Уолл-стритская повесть» букВнвально означает "Повесть об улице Стен»; образ стены-преВнграды преследует читателя начиная с первой страницы, с описания места действия. "Перед окнами расстилался ничем не заслоненный вид на высокую кирпичную стену, почерневВншую от времени и никогда не освещаемую солнцем...» Жизнь юридической конторы и изнутри разгорожена, рационально

поделена на части: "...контора... состояла из-двух.....комнат,

соединенных между собой двустворчатой дверью с матовым стеклом; одну из комнат занимали мои переписчики, друВнгую тАФ я сам; дверь же я держал то отворенной, то закрытой тАФ как мне было удобнее». Сходным образом местное время распадается на сегменты тАФ от утра до полудня, от полудня до шести. Все это делает конторский мир ограниченным, но за счет ограниченности тАФ функциональным и управляемым: во всем царят обмен, баланс, взаимоприспособленность соВнтрудничающих частей. <<Зфф^аивщ4Й тАвменеджмент» тАФ споВнсобность сообщить любой жизненной ситуации предсказуеВнмость и меру, сочетать пользу и гуманность, принуждение и свободу, "обособленность и приятное общество» тАФ то, чем повествователь-стряпчий оправданно гордится.

Хозяин и бессознательный пленник своего маленького мира, он чувствует себя хорошо обустроенным в жизни и не случайно в начале повествования упоминает "серый сюртук, на вате, необыкновенно теплый и с застежкой от колен до самого горла», щедро подаренный им со своего плеча одноВнму из подчиненных переписчиков. Сюртук упоминается, поВнхоже, лишь потому, что полновесно выражает характер стряпВнчего: одежда надежна, респектабельна, удобна, изолирует от холода, укрывает от неопределенности. Это описание впол-

206

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

не подходит и к речи повествователя (аналогия, отсылающая к "Sartor Resartus»). Его манера солидна, рациональна, вмесВнте с тем слегка иронична, что воспринимается как знак увеВнренности в себе. Это манера человека, привыкшего оперироВнвать словами, послушно воспроизводимыми за плату: сто слов тАФ четыре цента. История странного пиiа, как ее расВнсказывает нам стряпчий, тяготеет поначалу к популярному газетному жанру "human interest story» тАФ описание курьеза из жизни пожившего человека. Но как рассказать о том, о ком рассказать нечего тАФ по причине недоступности общению и пониманию? Чем дальше, тем более рассказ открывается как случай непостижимого преткновения, загадочной неудачи, .сбоя коммуникации\', напоминающий о себе рассказчику осВнтрым, хотя и скрываемым, чувством виноватости без вины.

Писец Бартлби является однажды неведомо откуда, "маВнтериализуясь» на границе конторского мира: "в дверях моей конторы, раскрытых настежь... возник неподвижный молодой человек». Поведение нового клерка поначалу отвечает делоВнвому контракту, но потом становится крайне иррегулярным: он перестает исполнять свои обязанности, сначала частично, затем полностью, проявляя своеволие исключительно в неВнгативной форме: "Я предпочитаю не делать этого».

Необъяснимое поведение Бартлби хозяин конторы восВнпринимает как вызов и скандал, но, сам себе на удивление, до времени "предпочитает не» использовать формальное право работодателя и не порывать односторонне нарушаемый конВнтракт. Вместо этого он испытывает разнообразные приемы воздействия на упрямого клерка: в одних ситуациях в упор не замечает его чудачеств, в других тАФ пытается "урезонить», в третьих тАФ подкупить, в целом проявляя завидную гибкость и терпимость. Он пытается торговаться с Бартлби, как с "партнером во человечестве», последовательно сохраняя за ним возможность выбора: "Хотите снова поступить к кому-нибудь в переписчики? ...Хотите пойти сидельцем в мануфакВнтурную лавку? ...А место буфетчика в ресторане вас не прельщает?» и т.д. У всех предлагаемых версий самоосущеВнствления ясно просматривается общий знаменатель, условие возможной сделки. "Быть» в мире стряпчего значит "делать», быть функциональным: "либо вы что-то сделаете, либо что-то сделают с вами». Ничего "не делать» означает "не быть».

ВлПредпочитаемое» Бартлби ничегонеделание можно тракВнтовать как абсурдный негативизм или как напоминание о какой-то иной жизненной возможности, неуместной в рамках конторского устройства, где "формы жизни» естественно

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 207

подчинены интересам делопроизводства. "Тот, кто не распоВнлагает досугом, тАФ заметил однажды Мелвилл в письме, тАФ едва ли может обладать независимостью; труд есть необходимость, между тем достоинство человека обнаруживается лишь в отВнсутствие гнета и жестких рамок необходимости»285. Но как жалки досуг и "независимость» Бартлби, зажатые в буферной зоне между бизнесом и небытием! Именно поэтому поиск контакта с ним обретает для повествователя нарастающее значение. По сути, это бессознательный поиск искупления,

Одна из сложностей чтения новеллы Мелвилла связана с невозможностью однозначно определить отношение к обоим центральным персонажам. В стряпчем нам хочется видеть "среднего» человека, воплощение "общего» смысла (common sense), с чьей позицией мы естественно соотносим собственВнную. В то же время в его характеристике явственно простуВнпают отчуждающие детали тАФ отталкивающее самодовольство, комическая ограниченность "человека в футляре». Читатель вынужден снова и снова решать: "норма» перед ним или "анВнтинорма»? Сочувствовать ей или отнестись с ироническим презрением? Нам хочется, чтобы стряпчий "спас» Бартлби, но также и чтобы Бартлби "спас» стряпчего, тАФ чтобы странный писец вернулся к здравомыслию, но также и чтобы работоВндатель вышел за его пределы.

Однако перемены не происходит ни с тем, ни с другим: рассказчик бьется над загадкой Бартлби, но разговаривает по большей части с самим собой: себе задает риторические воВнпросы и сам же на них отвечает. Упрямое молчание собеседВнника от этого становится тем более "вопиющим», тАФ но и тем более призрачной предстает система "естественных предпоВнсылок», в которой стряпчий, да и мы тоже привычно видим основу взаимопонимания, правила взаимообмена. Но вдруг выясняется, что основа ненадежна, правила неуниверсальВнны, тАФ по крайней мере, один человек их явно не разделяет. "Взять уход Бартлби за предпосылку было, конечно, блестяВнщей мыслью; однако ведь предпосылка-то эта была моя, а не Бартлби... Предпочтения для него значили больше, чем предВнпосылки». За жалким абсурдом негативизма и стряпчему, и нам начинает мерещиться некое Влчудное .превосходство» (wondrous ascendency), источник неопределенной угрозы "норВнмальности» как таковой.

Внешняя характеристика Баггглб_и в повести отсутствует, если не считать довольно последовательного уподобления его

285 The Letters of Herman Melville. MR. Davis, W.H. Gilman (eds.). Yale UP, Hew Haven: Yale University Press, 1960. P. 266.

208

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

^ литере. Впервые этот персонаж возникает в повествовании как темная фигура на фоне светлого дверного проема; в дальней-шем\"существует зажатый меж двумя поверхностями-стенами, черной и белой; ширма, за которой он сидит, сравнивается с папкой или переплетом книги (huge folio) и т.д. Чисто виВнзуально складывается образ человека-буквы, иероглифа или знака "х». Черный контур на белой бумаге привлекает вниВнмание\" но не пускает "внутрь», снова и снова отбрасывает интерпретатора к субъективности собственных домыслов и одновременно творит род агрессии против окружающей глад-кописи социального текста. В итоге Бартлби уподобляется "мертвому» (даже и при жизни) гтисьму: оно пришло по адВнресу (что подтверждается упорным нежеланием двигаться куда-либо дальше), но прочесть послание адресат неспосоВнбен тАФ может только уничтожить его.

О том, что "на самом деле» происходило между двумя персонажами, странно друг на друга похожими, несмотря на противоположность социальных ролей (в сущности, один другого отражает, как в зеркале), читатель волен гадать. НиВнчего ни у кого не прося и ни в чем материальном не нуждаВнясь, 1Барт;лби немо требует от своего работодателя-партнера... чего-то. \"Чего? Быть может, понимания-как-сверхусилия? Но \"оно не только не покрывается деловым контрактом (сентиВнментальный упрек в адрес "бездушного дельца» недорого бы стоил!), но вообще несовместимо с усредненной нормой чеВнловеческих взаимоотношений, а может быть, с самой конечВнностью, ограниченностью человеческой жизни. С точки зреВнния здравого смысла герою-повествователю не в чем себя винить тАФ читатель и не винит его, а, скорее, сочувствует: он ведь сделал все, что мог, и едва ли кто на его месте мог бы сделать больше. Сверхусилие, необходимое для установления контакта с Бартлби, требует помимо неиссякаемой (!) доброй воли еще^времени тАФ чистого времени общения, которого у человека мало вообще, в деловом же мире "нет» по опредеВнлению286. Все несостоявшиеся беседы обрываются со стороВнны повествователя однотипной констатацией: "Однако спешВнные дела не ждали...» В другом случае: "Однако и сейчас дело

286 Этика Уолл-стрита предполагает сосредоточенность каждого на себе при уделении строго мерного внимания другому, тАФ общение поВнэтому принимает вид взаимного самопредставления и конкуренции за долю общего внимания. Аргумент, окончательно решающий судьбу | Бартлби, тАФ то, что он наносит вред бизнесу именно тем, что привлека-: ет к себе_Ч£езмерное внимание посетителей конторы: он становится ■ препятствием, став слишком зрим.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 209

не терпело отлагательства. И я опять решил обдумать эту заВнгадку когда-нибудь после, на досуге». В третьем: "Но так как мне уже почти пора было идти обедать, я счел за лучшее надеть шляпу и отправиться домой в великой растерянности и смятении». "Пока я предпочел бы не давать ответа», изреВнкает, со своей стороны, Бартлби. "Пока я предпочел бы не проявлять капли благоразумия...» Когда исполнится "пока», сколько его добиваться, как долго и почему смиряться с отВнсутствием результата тАФ неизвестно. Да и кто знает, чем оберВннется экстравагантность выхода вон из размеренного мира, в котором так уютно повествователю и из которого Бартлби его,-, как будто выманивает? Вымаливает, разумеется, тщетно. Мьг-j остаемся с неутешительной мыслью о том, что. полноценное/ раскрытие одной личности перед другой если и возможно, то\\ где-то за рамками здешнего, конечного бытия.

В одной из iен, в чем-то аналогичной "гуманному месВнту» из "Шинели» Гоголя, стряпчий, осознав вдруг неизбывВнное, почти космическое одиночество Бартлби, начинает исВнпытывать к нему острое сочувствие, "родственную связь»: "Ведь мы с Бартлби оба были сынами\"Адама>>. Но братство "по Адаму» как-то уж слишком умозрительно. "Братская меВнланхолия» не побуждает героя к внутреннему изменению (как в сходной ситуации у Гоголя), напротив, укрепляет в мысли, что близкое общение с Бартлби скорее всего опасно и должВнно быть прекращено. Когда же он замечает, что и сам, и переписчики в конторе начинают непроизвольно уподоблятьВнся Бартлби, как эхо повторяя его единственную фразу тАФ "I prefer not to», гуманному терпению наступает предел и, устуВнпая чувству самосохранения, "брат» отрекается от "брата»: gojjL-мне не родственник». Неизвестно, что прячется под упрямым молчанием Бартлби тАФ черная дыра безумия или мудрость превыше разумения. Отгораживаясь от первой, стряпчий вынужденно, "заодно» отрекается и от второй, выбирая треВнтье: безопасно-конформную степень автономии Я.

Нетрудно предположить, что для Мелвилла это очень личная тема. Одно из самых пронзительных и трогательных его писем написано Готррну в ноябре 1851 г., по получении отзыва на роман о Моби Дике. Тоска по пониманию и поВнчти отчаянная восторженность, с какой переживается вдруг открывшееся или почудившееся "родство душ», "бесконечное братство переживания» (infinite fraternity of feeling), изливаются в бурном письменном монологе: "Меня обуревает невыразиВнмое желание общения. Я не прочь пообедать с Вами и со

210

всеми богами римского пантеона». Однако дифирамбическое излияние вдруг резко обрывается: пишущий спешит прикрыть лицо маской вежливого равнодушия. Он как бы вспоминает, что за "океаническую» открытость положена высокая цена. Еще вопрос, готов ли жаждущий общения заплатить ее? Что, если блаженство взаимооткрытости обернется принуждением, упоительное единство тАФ навязчивостью, насильственностью присутствия Другого в моем личном пространстве?! В высшей степени выразительны два следующие друг за другом постВнскриптума к письму:

ВлP.S. Все еще не могу остановиться. Знаете, что бы я сделал, если бы в мире еще были волшебники? У себя дома я бы устроил бумажную фабрику так, чтобы бесконечная бумажная лента попадала мне прямо на стол; и на этой бесВнконечной ленте я записывал бы тысячи, миллионы, миллиВнарды мыслей, и все это было бы ггисьмом к Вам. БожественВнный магнит таится в Вашей душе, и мой магнит тянется к нему. Чей сильнее? Глупый вопрос. Они едины.

P.P.S. Не думайте, что, написав мне письмо, Вы обречеВнны тут же получать на него ответ. Тогда мы оба окажемся навечно прикованными к письменному столу. Ничего подобВнного. Я далеко не всегда отвечаю на Ваши письма, и Вы вольны поступать, как Вам вздумается»287.

ВлБожественно-магнетическое» общение, чуждое всякого опосредования и тем более иронии, сулящее полноту абсоВнлютного взаимопонимания, ожидает Мелвилла с Готорном "в грядущей вечности... в тенистом уголке в раю»288, тАФ в обитаВнемой социальной реальности такой разговор, как ни желанен, всегда безвременен. На почве этого сознания произрастает, с одной стороны, неизбывное чувство вины (разве не оно вдохновляет стряпчего на монолог о "пиiе Бартлби»?), с другой тАФ парадоксальный идеал общения как понимания-через-недоразумение, равноправно-встречного движения двух Я, никогда не сходящихся воедино и никогда не раскрываВнющихся друг другу во всей полноте.

Хитрое искусство говорить правду

К мысли о том, что литература тАФ это возможность неВнвозможного, хитрое искусство говорить правду, Мелвилл приВнходит не сразу. Отношения его с читателем начинались в

287 Цит. по переводу: "Сделать прекрасным наш день...». С 442тАФ444.

288 Там же. С. 437.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 11 1

1840-х годах в ключе позитивном и даже идиллическом. БлаВнгосклонность, с какой была воспринята дебютная книга тАФ "Тайпи» (об опыте жизни среди туземцев на Маркизских осВнтровах), распространилась и на следовавшую в фарватере тАФ "Ому». Со своей стороны, молодой прозаик всячески подчерВнкивал свою расположенность, сочувствие и доверие к шиВнрокой публике, готовность безотказно предоставить ей желаВнемое сочетание любопытной информации и приятного развлечения. Третья его книга тАФ "Марди», едва ли не "обреВнченная» развивать успех первых двух, тАФ неожиданна именно тем, что не делает этого. Поманив читателя очередным экзоВнтическим названием и предсказуемым зачином, автор неожиВнданно меняет курс и вместо очередного живописного отчета о путешествии по южным морям предлагает напряженно-многозначительную и крайне запутанную аллегорию тАФ по сути, картографическое обследование "внутреннейшего Я».

Жест получился и неожиданным, и вызывающим. НаслажВндаясь своеволием, писатель высокомерно и демонстративно "забывает» о публике, создает "образец свободной и творчесВнкой игры, на какую имеет право только Романтический СоВнчинитель (Romancer) и Поэт»289. Ощущение "обманутости», испытанное в связи с этим многими читателями, хорошо пеВнредает современная рецензия: "Встречаясь с книгой Германа Мелвилла, мы вспоминаем очарование Ому и Тайпи и открыВнваем новый роман с тою же уверенностью, с какой берем в руки чек, подписанный известным капиталистом. Тем больВншее разочарование мы испытываем, когда понимаем, что книВнга не оправдывает наших ожиданий»290. Не похоже, однако, что Мелвилл в этом случае хотел оскорбить партнера по комВнмуникации, тАФ возможно, хотел перехитрить, но неудачно.

В "Марди» он пытается выговорить нечто для себя исклюВнчительно важное и в то же время убежать от образа и имеВнни, уже начавших на него работать как привлекательный торговый "брэнд». Не желая "стать публичным достоянием в качестве \"человека, который жил среди людоедов\"»291, он хочет стать и остаться "ничьей рыбой» (метафора, предложенВнная позже, в "Моби Дике») и своего издателя Дж. Меррея настойчиво просит: "Если только это не абсолютно необхоВндимо, не упоминайте меня на титульном листе как \"автора Тайпи и Ому\". Мне хотелось бы по возможности отделить

289 The Letters of Herman Melville. P. 70.

290 Kaenel A. "Words Are Things». Herman Melville and the Invention of Authorship in 19th Century America. Bern, 1992. P. 207.

291 Письмо цит. по переводу: "Сделать прекрасным наш день...». С. 437.

212

Т. Бенедиктова.

\"Марди\" от этих книг»292. "Самоотделение» в данном случае произошло успешно, но тАФ ценой разрыва с читателем.

Начиная с этого времени и до конца жизни свои отноВншения с ним Мелвилл будет переживать и формулировать как проблемные. Его противоречивую позицию точно резюмирует критик С. Рейлтон: "Попеременно, он то тАФ против воли тАФ искал расположения публики, то тАФ без особого пыла тАФ отВнвергал его; против воли, поскольку неизменно стыдился своих успехов, тАФ без особого пыла, поскольку, как бы яростно он ни атаковал убеждения и ожидания своих читателей, он тем не менее нуждался в их поддержке. Доказав, что умеет им угодить, он затем яростно отрекался от уступок, на которые только что пошел добровольно»293. Мелвилла преследует мысль об опосредованности литературного общения, как и вообще любого общения между людьми, готовыми, обобщеВнствленными формами-предрассудками. Безлично-массовид-ный Другой в любом тексте ищет отражения собственных нехитрых желаний и требовательно предъявляет их пишущеВнму. Результат тАФ "стреноженность» вдохновения, обреченноВнго на приспособительную ложь, от которой нельзя уклониться и с которой опасно ссориться.

Ни одну из книг Мелвилла нельзя назвать цельной и гарВнмоничной. Все они содержат жесты, ангажирующие широкоВнго читателя, как бы приглашающие его к дружественно-демократическому диалогу, тАФ но во всех читатель фигурирует как антагонист, препятствие к подлинному выражению. В иные моменты вынужденная "неподлинность» художественВнной речи, выносимой на публику, представлялась Мелвиллу проблемой временной, изживаемой. В наши дни, пишет он Дайкинку в январе 1849 г., сам Шекспир писал бы "вольнее, шире», не будучи скован елизаветинскими условностями. "Ибо я убежден, что даже Шекспир не был "олне искренен. Да и кто был или мог быть в нашем мире, исполненном неВнтерпимости? Однако Декларация независимости меняет дело»294. Но уже в декабре того же 1849 г. последний тезис представляется самому Мелвиллу сомнительным: Декларация независимости, увы, ничего не меняет. "Какое безумие и какое отчаяние, тАФ пишет он тому же Э. Дайкинку, тАФ что писатель никогда тАФ ни при каких мыслимых обстоятель-

292 The Letters of Herman Melville. P. 76.

293 Railton S. Authorship and Audience. Literary Performance in the American Renaissance. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1991. P. 157.

294 The Letters of Herman Melville. P. 80.

.

_____Часть //. Писатель и читатель в "республике писем» 21 3

ствах тАФ не может быть вполне откровенен со своими читаВнтелями»295 (курсив мой. тАФ Т.В.). А полтора года спустя (в письме Готорну от июня 1851 г.) он приходит к еще более жесткой констатации: "Что мне больше всего хотелось бы писатьтАФ то как раз и нельзя, поскольку за это не станут платить. Однако писать по-иному я не могу. И в конце концов получается мешанина, и все мои книги совершенно никуда не годятся»296. Вынеся себе этот суровый приговор, Мелвилл не перестает, тем не менее, писать в жанре "мешаВннины». В результате на свет появляются как явно неудачные произведения (роман "Пьер»), так и шедевры. К числу поВнследних относится и ряд повестей (в частности, "Писец Бар-тлби»), публиковавшихся в 1850-х годах в популярном журВннале "Putnam Magazine».

Герой одного из этих сочинений тАФ небольшого рассказа "Скрипач» (1854) тАФ писатель, уязвленный непониманием криВнтики и толпы. С презрением и безнадежностью наблюдает он своих несостоявшихся читателей тАФ в цирке: можно ли ждать понимания от публики, восторженно аплодирующей бездарВнному клоуну? тАФ "Ты жаждешь восхищения от поклонников паяца?» Этой позе мрачно-мизантропического презрения проВнтивопоставлен контробразец (он же олицетворенный "магиВнческий упрек») в лице скрипача по кличке Гобой. С виду ГоВнбой тАФ воплощение заурядности, но в нем ощутимо и нечто очень привлекательное, причем как раз то, что рассказчику плохо дается: завидное внутреннее равновесие, отсутствие раздражительности и высокомерной гордыни, свободное и щедрое наслаждение даже малым проявлением жизненной одаренности: "Было ясно, что он видел мир без прикрас, но не преувеличивал ни темных, ни светлых его сторон... чужВндался как безразличия, так и излишней горячности... не отвоВнрачивался от горестной жизни, но и не пренебрегал раВндостями, всем сердцем принимая то, что доставляло ему удовольствие». "Высшая одаренность», гениальность Гобоя прозревается лишь очень немногими, кто способен ее угаВндать, тАФ она есть, хотя для большинства ее нет. Быть может, таков и должен быть, предполагает рассказчик, истинный геВнний времен демократии? Приняв вид смиренной, невозмутиВнмо-благодушной посредственности, он обитает "в миру» бесВнконфликтно и в силу этого почти ни для кого не видимо. Зато он не разрушает себя в бесплодном противостоянии массовоВнму, всегда ограниченному вкусу.

295 The Letters of Herman Melville. P. 96.

296 Цит. по переводу в кн.: "Сделать прекрасным наш день...». С. 437.

214

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Трудно сказать, написана ли эта фантазия Мелвиллом "в назидание» себе или в насмешку над собственными иллюзияВнми. В последние десятилетия жизни, прошедшие "в отсутВнствие» литературы, он, возможно, как раз и стал кем-то, вроВнде "Гобоя». В эссе "Готорн и его мхи», имея в виду и Готорна, и себя, и всю вообще современную литературу, Мелвилл пиВншет: "...в этом царстве лжи Истина не может не быть пугливой, как белый олененок в лесу; ...являет свой лик... скрытый под маской и только мимолетно (by cunning glimpses)». Умение предъявить читателю разом и маску и лицо, так что они не отменяют, но и не "отменяют друг друга, тАФ это редкое умеВнние, по мысли Мелвилла, было присуще Готорну. Поэтому его проза, вопреки видимости, нелегкое чтение. Этот писатель "наВнходит особое наслаждение в том, чтобы подшутить над миром (takes great delight in hoodwinking the world)»297. Многое в его сочинениях рассчитано на то, чтобы внушить широкому читаВнтелю "благоприятное», но ложное о них представление: "обмаВннуть тАФ и довольно жестоко тАФ тех, кто привык бегло перелисВнтывать книги». Название обещает как будто бы "простенький рассказик», ан нет, за ним прячется "произведение, глубокое, как Данте»298. Читатель оказывается обманут в собственную пользу: он может получить не меньше, а больше обещанного, если, разумеется, окажется способен принять дар, неявно ему предназначенный. Если, иначе говоря, окажется способен творчески перетолковать обман как потенциально выигрышВнный обмен. Смысл произведения двоится, множится, убегает от определенности, зато и чтение преобразуется из пассивного потребления в деятельность интерпретации.

Сходным образом (и примерно в то же время) С. Кирке-гор задавался вопросом: как сообщить правду человеку, преВнбывающему в плену заблуждения? Или иначе: как открыть свою правду тому, кто одержим правдой таковой! И давал хаВнрактерный ответ: "обманув». Но что значит "обмануть»? Это значит "не утверждать прямо то, что ты хочешь сообщить, а для начала принять иллюзию другого человека как полноценВнную валюту (good money)»299. Чтобы быть внятным читателю, автор должен уметь конвертировать личное видение в слова, знаки, образы, доступные и близкие его, читателя, восприяВнтию. Сложность состоит в том, что, если читатель увидит во всем этом только собственное отражение, пропадет весь

297 "to hoodwink» тАФ обманывать, дурачить.

298 Цит. по: Эстетика американского романтизма. М.: Искусство, 1977. С. 392тАФ393.

299 Kirkegaard S. The Point of View on my Work as an Author: A Report to History. N.Y.: Harper and Row, 1962. P. 40.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем»

215

смысл "обмана»: драгоценное авторское послание будет наВнвсегда потеряно. Литературный "пакт» обеспечивается кредиВнтом взаимного доверия: доверия творческому потенциалу друВнгого, его способности к "выходу из себя» и партнерской

активности.

В "прощальной» повести Мелвилла "Шарлатан» (1857), предшествующей его погружению в многолетнее молчание, рискованная двусмысленность подобной позиции нашла, каВнжется, крайнее выражение. Главный герой тАФ апофеоз "мирВнского», торгового бытия: "confidence man», надувала, "подлец, простак и гений» в одном лице. Не часто художнику на пару с жизнью, рассуждает повествователь в главе 44, удается приВндумать столь оригинальный типаж, но в тех редких случаях, когда удается, "оригинал», на манер театрального прожектоВнра, по-новому высвечивает вокруг себя культурное пространВнство, а заодно представляет и мир в новом свете. Место дейВнствия в повести, как и в "Моби Дике», тАФ мир-корабль, только в этом случае тАФ пассажирский пароход, пыхтящий по МисВнсисипи. Он заполнен незнакомцами, состав которых меняется от остановки к остановке, тАФ можно сказать, американская нация в миниатюре: "соотечественники всех сортов и иностВнранцы; деловые люди и бездельники; светские хлыщи и проВнвинциалы; охотники за землей и охотники за славой, охотВнники на богатых невест, охотники за золотом, охотники на буйволов, охотники на пчел, охотники за счастьем, охотниВнки за истиной и, самые рьяные из всех, тАФ охотники на охотВнников всех вышеперечисленных сортов»300.

В подавляющей части повествование строится из диалогов, разговоров, как бы приятельских и как бы деловых, то шутВнливых, то патетических, всегда тАФ с вероятной подкладкой мошенничества. Общительность тАФ выглядящая как равнодушВнная благорасположенность посторонних друг другу и непроВнницаемых друг для друга людей тАФ разом и прославлена, и скомпрометирована. Содержание разговоров связано почти исключительно с торгом (продажей акций, чудодейственных средств, услуг и пр.). При этом одна сторона выманивает доВнверие и/или деньги, другая настороженно сопротивляется, пытаясь соблюсти свою выгоду. Действия в повести, по сути, никакого нет тАФ есть лишь вариации одних и тех же трюков, надувалы и простаки сменяют друг друга и/или меняются меВнстами (буквально ходят кругами по палубе, время от времени друг другу напоминая: "Come, let\'s take a turn»). ПротивопоВнложные позиции сравнительно легко уподобляются друг другу

300 Melville H. The Confidence Man: His Masquerade. N.Y.: Holt, Rinehart, Winston, Inc., 1964. P. 7.

216

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

и порой становятся коварно неотличимы: "Сколь труден удел человека, тАФ замечает по этому поводу один из собеседниВнков, тАФ который, силясь убедить другого в своей правоте, идет, в ревностности своей, на слишком большие уступки и в реВнзультате отождествляется с противной стороной, той самой, на которую тщетно пытался воздействовать!»301

Читая, проникаешься ощущением, что торг вездесущ и в нем нельзя не участвовать (в качестве продавца или покупаВнтеля, жулика или жертвы), ибо неучастие чревато одиночеВнством, угрюмой асоциальностью, мизантропией. Тема общеВнния, равно как и тема литературы, естественным образом затрагивается в диалогах персонажей, а также в авторских отступлениях, выдержанных в близкой, "торговой» тональноВнсти. В названиях глав (например, Глава 14 "Достойная вниВнмания тех, кто сочтет ее стоящей внимания» или Глава 33 "Которая сойдет за то, во что будет оценена») настойчиво подчеркивается торговая стилистика и тема относительности смысла: его объем и качество не "заданы» тАФ сколько пойВнмешь, столько твое. Во второй из упомятнутых глав автор вступает с читателем в прямой разговор. Точнее, разговор инициирует "читатель», высказывая недовольство наполовиВнну прочитанной книгой: все это выдумка! тАФ ворчит он, тАФ этому сочинению не хватает жизнеподобия! не верю! А поВнчему, собственно, возражает на это автор, вы требуете от литературы подобия жизни? Почему вымысел в ваших глаВнзах имеет столь низкую цену? И почему вы считаете, что художественные иллюзии ценны в меру их способности выВнзывать "доверие»? В сущности, доверие тАФ это автоматизм опознания уже знакомого: недоверчивое удивление, ощущеВнние странности тАФ законная реация на вызов новизны. ИсВнкусство не может жить только первым. Впрочем, оно не моВнжет жить и только вторым. Оно обитает посередине.

Художник, по логике, развиваемой Мелвиллом и в этом "отступлении», и далее в тексте, решает взаимоисключающие задачи: с одной стороны, в надежде обеспечить продажу книги он потворствует непритязательной потребности в развлечении, с другой тАФ приглашает читателя к поиску глубинной правды жизни, не укладывающейся в пределы повседневности и узко понимаемой экономики обмена. Сквозь "потешную» иллюВнзию правдоподобия можно разглядеть искусство играющего на публику иллюзиониста, но сквозь трюки иллюзиониста проглядывает "тайна человеческой субъективности»302.

301 Melville H. Op. cit. P. 150.

302 Ibid. P. 140.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 217

Полноценное восприятие искусства слова предстает, таВнким образом, как своего рода позиционная игра, исключиВнтельно требовательная к адресату. От доверчивого усвоения очевидного содержания текста достойный читатель переходит к "недоверчивой» рефлексии над играющей формой, а от нее тАФ к сочувственному пониманию духа творчества. По этой цепочке каждый продвинется, насколько хватит сил, причем, предупреждает мелвилловский повествователь, путь открытий не однозначно "приятен» и сопряжен с рисками. Контакт боВнлее зрелого, опытного сознания с менее зрелым оказывает на второе дезориентирующее (unsettling) воздействие. По собВнственному ощущению, оно больше теряет, чем обретает, и чувствует себя больше жертвой, чем учеником.

ВлШарлатан» у Мелвилла (как и "делец» или "надувала» у По) воплощает дух отчуждения, состязательности, обмена и обмана и в то же время воспринимается как одна из возможВнных ипостасей современного гения: ему свойственны гибВнкость, подвижность, бесконечная пластичность воображения, глубокое понимание потребности в иллюзии, которая живет в человеке и делает его одновременно сильным и уязвимым. Уподобление художника собственному антиподу (спекулянту, торговцу) и необходимость для читателя последовать в этом за художником фокусирует внимание на парадоксе, передающем, с точки зрения Мелвилла, трагическую природу современного бытия: в нем все тАФ обмен, негоция, торг, при том что наиважВннейшее, драгоценнейшее в жизни в эту модель не вмещаетВнся, оставаясь лишь предметом косвенного указания.

4. Марк Твен. Между зрелищем и игрой

Мне еще не случалось говорить правду так, чтобы меня не обвинили во лжи, зато всякий раз, когда я лгу, кто-нибудь да поверит. Поэтому теВнперь, когда я хочу, чтобы мне повериВнли, я придаю высказыванию форму лжи. Этим мои выдумки отличаются от выдумок других людей. Мои тАФ все заранее считают правдивыми.

Марк Твен

Кто не помнит придумку Тома Сойера, вынужденного волею тети Полли белить забор? Кому не доставляло наслажВндение это образцовое торжество импровизации над предсказу-

218

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

емостью, свободы над безрадостным долгом, детского озорВнства над взрослым занудством? Кроме того, как подчеркиваВнет сам Твен, это пример эффективного предпринимательства. Пытаясь избавиться от постылой работы, Том поначалу предВнлагает пробегающему мимо Джиму простую мену: побелку забора в обмен на менее тягостное хозяйственное поручение (сбегать за водой), или на ценное зрелище (показ больного пальца), или на вещь (мраморный шарик). Но сделка с ДжиВнмом расстраивается, а инвентаризация сокровищ в карманах показывает: их не хватит на то, чтобы откупиться от забора даже на час. Тогда Тома и осеняет "ослепительное вдохноВнвение»: он пересоздает предмет обмена, превращая его в приВнвлекательный товар. Теперь уже не он платит за работу ее исполнителям, а они тАФ ему, и притом с удовольствием. БаВннальная обязанность, будучи представлена как редкостная и счастливая возможность, начинает пользоваться исключительВнным спросом (это относится, впрочем, и к дохлой крысе на веревочке: бросовый это предмет или высокоценный, тАФ- заВнвисит исключительно от того, как его "подать» и вообразить). Мог ли подозревать Бен Роджерс тАФ "тот самый мальчик, чьих насмешек Том боялся больше всего на свете», тАФ что ему так захочется белить забор? Дело, однако, в том, что с подачи Тома и в собственном воображении он занят отнюдь не поВнбелкой забора, а чем-то неизмеримо более приятным и возВнвышающим. Союз надувательства и игры, предпринимательВнства и искусства303 заключен здесь под знаком идиллии: если это рынок, то свободнее не бывает: никакой корысти, кроме свободы, обман тАФ почти что дар, обманщик и обманутые равно в выигрыше и наравне тАФ в заговоре против "неиграюВнщего», взрослого мира. К этому заговору приглашен и склоВннен, конечно, присоединиться читатель.

В торге Твен ценит стимул и простор для проявления творческой, игровой инициативы, способной (как в данном случае) сообщать острую привлекательность предметам самым обычным. Торг эстетичен, поскольку предполагает воздержаВнние от наивной доверчивости и буквализма, умение творить иллюзии, преобразовывать их и со-общаться на их основе. Этот потенциал торга молодой Твен разрабатывает, под стать Тому Сойеру, вдохновенно и азартно.

303 "Мир, изображаемый здесь Твеном, тАФ пишет Филип Фишер, тАФ это мир, проникнутый игрой воображения и удовольствиями, которые оно порождает. Это также мир, воображаемый как рынок, где любая вещь может быть увидена как \"товар\", годный для продажи или обмеВнна» (Fisher Ph. Still the New World. American Literature in a Culture of Creative Destruction. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999. P. 9).

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 219

Игра: праздник общения

Природа смеха у раннего Твена связана, как правило, с открытием невидимых вкладов творческого воображения в то, что кажется плоско "натуральным», тАФ с опознанием искусВнства (Влобмана»/ценности) под маской безыскусноетДв (отсутВнствия того и другого). Образцом использования этой стратеВнгии может служить рассказ "Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» (1865). Выдержанный в традиции "западного» (Влфронтирного») юмористического сказа, он самым наглядВнным образом обыгрывает знакомые нам условности общения по поводу "небылицы».

ВлПо просьбе одного приятеля», приславшего письмо из восточных штатов, повествователь обращается к старожилу старательского поселка Ангел в Калаверасе Саймону Уилеру, чтобы навести у него справки о некоем Леонидасе У. Смай-ли, проповеднике слова божия, который, по слухам, в недаВнлеком прошлом проживал в тех самых местах. Но разговор с Саймоном Уилером исполняет его мрачных сомнений: уж не содержала ли на первый взгляд невинная просьба приятеля коварный подвох? Не была ли рекомендация старого Уилера в качестве информанта жестокой "практической шуткой»? Общение неожиданным образом принимает вид экзекуции: зажатый в углу слушатель вынужден внимать бесконечному монологу тАФ "скучнейшей» истории, к делу решительно не относящейся.

Рассказ Уилера действительно строится на ряде абсурдВнных подмен. Начать с того, что повествует он вовсе не о преподобном Леонидасе У. Смайли, а почему-то о "богомерВнзком» Джиме Смайли, который если чем и известен, то исВнключительно готовностью по любому поводу заключать пари. Это хобби, которое описывается в рассказе исключительно подробно, предполагает, между прочим, специфический взгляд на жизнь: одержимость сравнением (сравниванием) и соперничеством, готовность любую ситуацию оценивать с точки зрения результативности, и притом в денежных единиВнцах. В затеваемых им спорах Джим выигрывает почти всегда, и причины его удивительной везучести старый Уилер растолВнковывает опять-таки с дотошностью почти невыносимой.

Дело в том, что существа и вещи, окружающие Джима, исполнены неочевидной постороннему взгляду жизненной энергии. Разве кто поверит, что тихоходная лошадка, болеюВнщая "то астмой, то чахоткой, то собачьей чумой, то еще чем-нибудь», имеет обыкновение к концу любой скачки разойтись

220

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

так, что не удержишь? Что щенок-бульдог, который "с виду тАФ посмотреть на него тАФ гроша ломаного не стоит», обладает непобедимой хваткой? Что лягушку, на первый взгляд обыкВнновенную, отличает несравненный талант к ловле мух и прыжкам в длину? Убогий вид подопечных Смайли обманчив, высокомерно доверяясь очевидности и на этой основе заклюВнчая с Джимом пари, всякий новичок по собственной, можно сказать, инициативе становится объектом надувательства или, что то же самое, расплачивается за излишнюю самоуверенВнность. Впрочем, как ни талантлив, как ни хитроумен СмайВнли (а равно и его кобыла, и бульдог, и лягушка), любого из них можно переиграть. Бедному щенку остается только помеВнреть от досады, когда вместо гарантированной победы он терВнпит поражение, ввиду полной невозможности ухватить за задВнние ноги собаку, лишенную обеих задних ног. В свою очередь, незнакомец, с которым Джим заключает пари по поводу ляВнгушки, вопреки видимости оказывается не "зеленым» новичВнком, а пройдохой, более ушлым, чем сам Джим: отягощенная дробью, лягушка, при всех талантах и навыках, прыгучесть продемонстрировать не в силах...

Свойства лошадки, бульдога и лягушки в полной мере присущи и рассказу Саймона Уилера. Чего он по-настоящеВнму "стоит», насколько простодушен или, напротив, умышлен, по внешним приметам определить невозможно, как невозВнможно по виду отличить "груженую» лягушку от натуральной. В лучших традициях фронтирного сказа рассказчик сохраняВнет непроницаемую физиономию игрока в покер, то ли преВнбывая в полнейшем самозабвении (что предполагает повествоВнватель), то ли искусно таковое изображая (что склонен подозревать читатель). "Он ни разу не улыбнулся, ни разу не нахмурился, ни разу не переменил того мягко журчащего тона, на который настроился с самой первой фразы, ни разу не проявил ни малейшего волнения; весь его бесконечный расВнсказ был проникнут поразительной серьезностью и искренВнностью, и это ясно показало мне, что он не видит в этой истории ничего смешного или забавного, относится к ней вовсе не шутя и считает своих героев ловкачами самого выВнсокого полета».

Рассказ Уилера тАФ бездарен (лишен ценности) как инфорВнмация и талантлив (высоко ценен) как игра. Повествователь, похоже, этого второго его измерения не замечает тАФ в некомВнпетентном информаторе он не умеет (в отличие от нас!) опоВнзнать гениального клоуна. Не исключено, впрочем, что он только делает вид, что не умеет, и тем самым подыгрывает.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 221

Тогда превосходство, которое мы по отношению к нему исВнпытываем, свидетельствует лишь о нашей собственной недаВнлекости тАФ а разве мы хотим быть в ней уличены?

Игра побуждает каждого определить свой статус как учаВнстника или постороннего, и первое, конечно же, предпочтиВнтельнее. В этом первом качестве читатель, "через голову» рассказчика и в то же время при его посредстве, "открывает собственную принадлежность к братству шутников с непроВнницаемыми лицами... Он сидит тут же, вместе с другими, вокруг костра, разделяя с рассказчиком привычные установВнки и условности речи»304. Взаимная отчужденность в этом кругу тАФ обоюдно поддерживаемая видимость (разве только чужак примет ее за чистую монету), парадоксальное свидеВнтельство полноты взаимопонимания.

Твеновский идеал общения тАФ состязательная игра, с обяВнзательной и характерной подначкой, "покупкой», двойственВнностью восприятия любого явления или лица. Это свободный и творческий взаимообмен энергией тАФ состояние столь же искусственное, сколь и естественное, столь же привилегироВнванное, сколь и общедоступное.

Клуб лоцманов и толпа пассажиров

Идиллия игры в воображении Твена тесно переплетена с идиллией детства, а та, в свою очередь, с речной идиллией. В "старые времена на Миссисипи» не было, если верить его рассказу, мальчишки, который не мечтал стать лоцманом, и не было человека свободнее, чем лоцман. "Единственный, никем не стесненный, абсолютно независимый представитель человеческого рода», он не имел на корабле хозяина даже в лице капитана. Его естественным партнером была сама река, и щедрая, и капризная, с которой он ежесекундно (пока стоял на вахте) состязался в ловкости.

Наслаждение свободой включало в себя еще и наслаждеВнние общением с себе подобными "рыцарями» Миссисипи. Даже в промежутках между рейсами они не терпели сухопутВнной скуки и предпочитали ей корабельное гостеприимство. Для лоцмана-хозяина и лоцманов-гостей корабельная рубка была не "гостиной», а чем-то вроде самодеятельного театриВнка, где актеры и зрители играли на равных, составляя едиВнный ансамбль. В нескончаемом, под стать струению реки,

304 Covici P. Jr. Mark Twain\'s Humor. The Image of a World. Dallas. Southern, Methodist University Press, 1962, P. 51.

222

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

разговоре каждый был попеременно то рассказчиком-творцом "небылиц», то их слушателем-ценителем. "...Все лоцманы тАФ неутомимые балагуры, когда соберутся вместе, а так как гоВнворят они исключительно о реке, то всегда понимают друг друга (курсив мой. тАФ Т.В), и их рассказы всегда интересны»305. Братство лоцманов изображается, таким образом, как раВнзом и речное, и речевое сообщество. Культивируемая в нем общительность проявляется в двойном таланте творческого рассказывания-слушания, а также еще в таланте "чтения». Книгу реки, непредсказуемо изменчивую на протяжении 1200 миль, настоящий лоцман "читал» сверху вниз и снизу вверх, безостановочно, неутомимо, любовно и, в отличие от пассажира, еще и профессионально306. Пассажир только проВнлистывает речную книгу, в упор не видя "текста», в лучшем случае любуясь "набросанными солнцем и облаками» картинВнками-иллюстрациями. Профессионал именно читает (процеВндура куда более технологичная, чем любование), его взгляд, в сравнении с любительским, видит больше тАФ и меньше. Овладев языком воды, я приобрел много ценного, говорит о себе повествователь, проходящий курс лоцманских наук. "Но в то же время я утратил что-то... Вся прелесть, вся красота и поэзия величавой реки исчезли!» (с. 306). Картину заката, коВнторую пассажир созерцает в безмолвном восхищении, лоцман воспринимает чисто функционально, как прогноз погоды на завтра: где была поэзия тАФ проступает шифр. Так не чревато ли освобождение от любительского простодушия атрофией эстетического чувства? Ответ на этот вопрос (несформулироВнванный, но подразумеваемый) зависит от того, заметит ли читатель в "прилагаемом» описании пейзажных красот станВндартный набор красивостей-клише307 и согласится ли с тем,

305 Жизнь на Миссисипи // Твен М. Собр. соч.: В 12 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 4. С. 275.

306 Помимо преданности предмету и посвященности в "тайны реВнмесла» профессионализм предполагает его (ремесла) рыночную востреВнбованность. Последнее к лоцману относилось безусловно, ведь "чтение» для него тАФ не развлечение и не самоцель: он обслуживал пароходы и пассажиров, за услуги получая плату, причем о ее размерах Твен повеВнствует очень подробно, с точным указанием сумм!

307 "В одном месте длинная сверкающая полоса перерезывала реку; в другом тАФ изломами дрожала и трепетала на поверхности рябь, переВнливаясь, как опалы; там, где ослабевал багрянец, возникала зеркальная водная гладь... и все это залито было угасающим огнем заката, ежемиВннутно являвшего новые чудеса оттенков и красок» (С. 292). В переводе и вне текста клишированность использованных здесь описательных обоВнротов, конечно, не так очевидна.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 223

что от деконструкции поэтизмов поэзия только выиграет. Мы уже видели и еще увидим, что такой ход мысли встречается у Твена нередко: искусство обнаруживает себя путем "отшеВнлушивания» искусственных форм. Но именно и среди широВнкой публики (Влпассажиров») преобладают те, кто способен опознать только такие формы, кто, покупаясь на них и поВнкупая их, мнит себя ценителем искусства.

В результате получается, что если река открыта всем, то сообщество лоцманов напоминает закрытый элитарный клуб. Тем самым оформляется расслоение, разделение людей на профессионалов и потребителей, актеров и зрителей, способВнных к творческому самопроявлению и способных только к потреблению товарных форм. Вторая группа, конечно, куда более многочисленна.

Лоцманский разговор (в оригинале обозначаемый как "shop talk», "talk-talk-talking»308) по большей части непонятен для посторонних и даже заведомо отторгает их. К рассказчику это и относится, и не относится: в качестве "лоцманского щенка» он занимает промежуточное положение между пасВнсажирами и "речными богами», для него их миры розны, но не безнадежно, из одного в другой возможен переход. ТочВннее сказать, был возможен. За годы, протекшие со времен его юности, напоминает Твен-повествователь, на реке, по приВнчине технического прогресса, резко возросло число пассажиВнров, но почти не осталось лоцманов. Их избранное сообщеВнство, братское взаимопонимание и особый разговор тАФ принадлежность "старых времен», ностальгически вспоминаВнемых, но, по определению, уже недоступных.

Основную часть третьей главы "Жизни на Миссисипи» тАФ она называется "Картинки прошлого» тАФ составляет как раз такая, ностальгическая зарисовка "потрясающего разговора» (tremendous talk), который происходит в компании людей реки, плотовщиков и лодочников. Это характерное состязаВнние-братание на почве "небыличного» краснобайства: один подначивает, другой отвечает, одно фантастическое преувеВнличение рождает другое, ему под стать и даже пуще. На этом празднике общения, все участники которого "понимают друг друга», временно присутствует, в нем не участвуя, некто: геВнрой еще не дописанного Твеном романа.

Дело в том, что интересующая нас iена предназначалась для "Приключений Гекльберри Финна», но в окончательный текст романа впоследствии так и не вошла. Она вся дана в

308 Twain Mark. Life on the Mississippi. N.Y.: Penguin Books, 1986. P. 89.

ft

224

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

восприятии Гека, который подслушивает разговор плотогонов, спрятавшись на краю плота, среди груды арбузов. Его (и наш) восхищенный слух ловит богатырскую похвальбу и кровь леВнденящие байки, поддразнивания и подзуживания. Гек мог бы, пожалуй, подыграть этой общей игре, встроиться в ее тон и лад разговора (будучи обнаружен, он именно так и делает: с ходу представляется как Чарльз Уильям Олбрайт, персонаж из подслушанной страшилки), да только его к тому никто не приглашает, напротив, его как чужака довольно унизительным образом спроваживают с плота. В избранном сообществе люВндей реки новый герой Твена остро чувствует себя аутсайдером.

Игра на публику и против всех

Почти на всем протяжении повествования о самом себе Гек Финн пребывает в пути тАФ среди чужих и сам для всех незнакомец. Как подросток, он также находится в некоем промежуточном состоянии, не принадлежа вполне ни к деВнтям, ни к взрослым (впрочем, детскость он при необходимоВнсти охотно разыгрывает, используя как оборонительную масВнку тАФ например, трижды в романе проливает слезы, только в одном случае искренние). Никуда-неприписанность и ни-к-чему-непринадлежность обеспечивают ему завидную свобоВнду маневра, в том числе риторического, возможность выбиВнрать из широкого, хотя и небезграничного, репертуара масок и манер общения. Истории, рассказываемые Геком при кажВндой новой встрече, очень жизнеподобны, благодаря обилию конкретных деталей и точному учету ожиданий собеседника (который на них по большей части "покупается»), хотя, раВнзумеется, насквозь лживы. Герой становится то Сарой УильВняме, то Джорджем Питерсом, ссылается на больную мать, дядю Абнера Мура, сестренку Мэри Энн, некую мисс Гукер тАФ иначе говоря, вписывает себя в рамки то одного, то другого фиктивного альянса... Ради чего? Исключительно ради того, чтобы во внутреннее личное пространство никого не допусВнтить, охранить его от настырных посягательств извне. По характеру и по обстоятельствам Гек тАФ общительный человек, но общение это носит большей частью парадоксальный хаВнрактер: смысл его тАФ не в развитии установленного контакта, а в ускользании от него.

Например, чтобы выбраться из папашиного заточения, Гек сочиняет "письмо», адресованное столько же неграмотному родителю, сколько вообще любому, желающему прочесть (to

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 225

whom it may concern). При посредстве топора, мешка с камняВнми и еще одного, с мукой, а также крови дикого поросенка и клока собственных волос он выстраивает последовательВнность знаков, красноречиво и вполне однозначно представВнляющих историю грабительского нападения и его, Гека, гиВнбели. Распорядившись таким образом своей судьбой как персонажа, он обеспечивает себе как автору-анониму невиВндимость и свободу на будущее. Ту же тактику Гек применяет не раз и позже. Узнав, что на остров Джексон вот-вот отпраВнвится или уже отправилась экспедиция в поисках беглого негра, он предваряет свое с Джимом бегство созданием ложВнного знака: разводит "хороший костер на сухом высоком месте», который должен привлечь и отвлечь внимание "охотВнников» от настоящего приюта беглецов, уже, впрочем, тоже покинутого. "Хороший костер» тАФ знак, оставленный, чтобы быть прочитанным, тАФ псевдонатуральный знак-обманка, цель которой тАФ временно "обездвижить» потенциальных читателей, т.е. преследователей. Усилия Гека здесь и в других ситуациях направлены на то, чтобы "откупиться» от мира, использовать иллюзию как средство ускользания от чужих ожиданий, "аВнстных "правд», предрассудков, диктующих ему ту или иную линию поведения309.

Пребывая в состоянии круговой обороны, Гек играет раВнзом против всех, он "весь вечер на арене» и никогда не выВнходит из игры вполне, хотя никогда и не погружается в нее до самозабвения310. Точнее было бы говорить не об игре (игра

309 Комическая версия этой типичной ситуации представлена в глаВнве XII, когда Гек и Джим, мальчик и раб, которые могут отстоять свою свободу, только хитро используя зазоры между чужими предписанияВнми, обсуждают допустимость заимствования средств пропитания с чуВнжих огородов и полей. Гек апеллирует при этом к двум авторитетным, но взаимоисключающим кодам тАФ папашиному и вдовы Дуглас: "ПапаВнша всегда говорил, что не грех брать взаймы, если собираешься отдать когда-нибудь; а от вдовы я слышал, что это тоже воровство, только по-другому называется, и ни один порядочный человек так не станет деВнлать» (Твен М. Собр. соч. Т. 6. С. 74. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте). Можно принять к руководству тот или друВнгой "принцип», но продуктивнее поискать между ними "трещину», обВнласть относительной свободы. Мудрое суждение Джима сводится к тому, что "отчасти прав папаша, а отчасти вдова», вопрос решается путем соВнкращения списка допустимых заимствований за счет плодов еще не зреВнлых или совсем не вкусных.

зю g отличие от Гека, чернокожий раб Джим в основном находитВнся "вне игры», и именно с его фигурой связана подспудно звучащая в романе тема ограниченности и, в каком-то смысле, нравственной соВнмнительности игровых отношений. Например, в главе XV путеше-

8. Заказ № 1210.

226

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

предполагает партнера), но о представлении, шоу (они предВнполагают зрителя). Будучи одинок тАФ всегда на краю, с краю человеческого сообщества, Гек почти никогда не остается наедине с собой (жизнь на плоту в этом смысле не исклюВнчение, тем более что две трети ее проходит в присутствии Короля и Герцога). Он всегда под наблюдением если не конВнкретных лиц, то обобщенной надзирающей инстанции, коВнторую сам определяет как "Совесть». С "Совестью» Гек торВнгуется и препирается регулярно тАФ в связи с вопиющим попустительством, которое, вопреки известным и уважаемым им нормам жизни, проявляет по отношению к беглому неВнгру. Эти дебаты он воспроизводит в своем повествовании с простодушной серьезностью, но читатель воспринимает их, конечно, иронически.

Не только для Твена, но и для большинства его читатеВнлей в 1880-х годах, не говоря уже о временах более поздних, очевидно, что внутренний голос (он же глас свыше), с коВнторым Гек мучительно выясняет отношения, в действительВнности не более чем местный, исторически преходящий предВнрассудок. Но Гек этой предрассудочности, разумеется, не сознает. Перед воображаемым суровым соглядатаем311 он от-

ственники оказываются временно разлучены течением и туманом: верВннувшись на плот и застав Джима спящим, Гек пытается (без всякого умысла, "просто так») разыграть его, убедить, что ночь, прошедшая в отчаянных поисках, ему, Джиму, только приснилась. Тот вначале доВнверчиво принимает эту версию и даже предлагает изощренное истолкоВнвание мнимого сна, но, поняв, что все было шуткой, испытывает обиВнду совсем нешуточную. Гек, со своей стороны, переживает острый стыд. Он осознает, что ситуация, бывшая предметом глубоких и искренних эмоций, может быть только унижена обращением в игру. Впрочем, этот случай тАФ исключение, которое лишь подтверждает общее правило его поведения в людях и на людях.

В качестве другого примера можно привести финал (разбираемой ниже) главы XXIII. В заключение рассказа о том, как городок Брике -вилл "купился» на затею двух жуликов, следует крошечный, но важный в контексте эпизод: одиноко, ни для кого не видимо тАФ не напоказ тАФ Джим плачет, вспоминая, как принял внезапно наступившую глухоту маленькой дочери за деланную, разыгранную и, заподозрив с ее стороВнны притворство, поспешил обидеть. Убежденный предыдущим ходом повествования в том, что излишняя доверчивость в отношении форм жизни глупа и опасна, читатель в этот момент, заодно с Джимом, остВнро осознает, что подозрительность в отношении их может быть еще неВнпростительнее.

311 "...И вдруг меня осенило: ведь это, думаю, явное дело... на неВнбесах следят за моим поведением... Вот мне и показали, что есть такое всевидящее око, оно не потерпит нечестивого поведения и мигом поВнложит ему конец» (с. 224).

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 227

чаянно пытается оправдаться, ссылаясь на смягчающие вину обстоятельства, как то: среду или изъяны воспитания (ВлниВнчему хорошему меня не учили, значит, я уж не так виноВнват»). Аргументы, увы, не помогают, как не помогают и попытки умилостивить строгого судью: молитва не идет из "раздвоенного» сердца, которое кается напоказ, а внутренне продолжает упорствовать в грехе. Избавить от мук может только принятие "правильного» решения (донести на ДжиВнма) тАФ Гек его и принимает, причем не единожды, всякий раз испытывая чудное облегчение.

Например, написав письмо-донос мисс Уотсон (в XXXI главе романа), герой чувствует, "что первый раз в жизВнни очистился от греха» и потому готов наконец молиться. Готов-то готов, но... почему-то медлит: "Но я все-таки поВндождал с молитвой, а сначала...». Сначала Гек позволяет себе отвлечься от главного вопроса и отдается капризному потоВнку воспоминаний, игре воображения, представляя "Джима перед собой, как живого: то днем, то ночью, то при луне, то в грозу»: "то вижу, он стоит вместо меня на вахте, после того, как отстоял свою, и не будит меня, чтобы я выспался; то вижу, как он радуется, когда я вернулся на плот во вреВнмя тумана или когда я опять повстречался с ним на болоте, там, где была кровная вражда; и как он всегда называл меня \"голубчиком\" и \"сынком\", и баловал меня, и делал для меня все, что мог, и какой он всегда был добрый; а под конец мне вспомнилось, как я спасал его тАФ рассказывал всем, что у нас на плоту оспа, и как он был за это мне благодарен...» (с. 225тАФ226). Поток образов, струясь через одиннадцать строк текста, объемлемых единственной, бесформенной, ветВнвящейся фразой, начинает как бы жить собственной жизнью: уже не говорящий его направляет и формирует, а сам поток, несет и своевольно меняет интенции говорящего, в итоге вынося его к состоянию странной растерянности: словно очнувшись от забытья, он "нечаянно» оглядывается на напиВнсанное только что письмо. После чего уже без всяких аргуВнментов и мотивировок делает нечто противоположное тольВнко что принятому решению: "\"Ну что ж делать, придется гореть в аду\". Взял и разорвал письмо».

Представленная здесь ситуация и трогательна, и многоВнмерно иронична. В сознании Гека противостоят нравственный закон (норма) и он сам как недостойный исполнитель закоВнна. В глазах же читателя участники конфликта тАФ социальная догма (предрассудок) и здоровый нравственный инстинкт. Все четыре инстанции пребывают в состоянии хитрого маскара-

228

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

да, который еще усугубляется по ходу предпринимаемых геВнроем "маневров». Нравственный инстинкт притворяется простой забывчивостью, рассеянностью и, благодаря этому, успешно ускользает от конфронтации с социальным предрасВнсудком, авторитет которого даже как бы не подвергается соВнмнению. Торжество нравственности принимает характер хитВнрого уклонения (evasion), которое герой переживает виновато, а читатель тАФ удовлетворенно и сочувственно.

В качестве другого характерного примера можно привесВнти эпизод из главы XVI, где, смущенный и даже возмущенный радостью Джима по поводу близкого освобождения, Гек в очередной раз решает поступить "по совести» и предать друВнга первым встречным. Но по ходу разговора с охотниками на беглых рабов его воля и решимость поступить "правильно» борются с его же "трусостью» и "слабостью». Победа послеВндних дополняется еще изобретательным актом надувательства, благодаря которому Гек с Джимом "зарабатывают» по дваВндцать долларов на брата. Гек в итоге вынужден признать свою неодолимую моральную ущербность: "ведь я знал, что постуВнпаю нехорошо, и понимал, что мне даже и не научиться ниВнкогда поступать так, как надо». Читатель и в этом случае тАФ через голову героя, но заодно с автором тАФ радуется хитрости нравственного чувства, действующего вопреки осознанной воле, празднующего победу под видом поражения.

При желании в романе можно вычитать тАФ или в него вчитать тАФ процесс духовного роста главного героя. Текст как будто бы предлагает нам эту сентиментальную схему, но одВнновременно и сопротивляется ей. Решение "гореть в аду», но не выдать Джима не знаменует (как хотелось бы и как долВнжно было бы быть при "сентиментальном» прочтении) пика или перелома в нравственном созревании Гека. Недолгое время спустя он, к нашему разочарованию, опять погружаВнется в суетливую неволю, зависимость от Тома Сойера и его книжных фантазий. Финал романа в связи с этим многими читателями переживается как неудачный и неуместный312. Он может быть прочитан, однако, и как нарочито-полемический. П. Ковичи, например, полагает, что Твен идет на риск осВнкорбления "лучших чувств» читателя вполне сознательно тАФ чтобы усилить звучание в романе его центральной темы313.

312 Хемингуэй считал, например, что заключительную часть романа (все, что следует после продажи-исчезновения Джима) лучше вовсе не читать!

313 Covici P. Mark Twain\'s Humor: The Image of a World. Dallas: Southern iMethodist University Press, 1962.

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 229

Ее можно определить как тему несовпадения, взаимного отчуждения "производительной» (внутренней) и "меновой» (внешней) стоимости любого слова, поступка или переживаВнния. Иначе тАФ опосредованности всех человеческих отношеВнний формами, iенариями, клише, которые не опознаются как условные, но оттого тем более "астно организуют жизнь большинства людей. Мы солидарны с Геком в его хитростях именно потому, что ясно видим: это хитрит-изобретает его подлинная натура, пытаясь одолеть обманную "натуральВнность» предрассудка. Но, спросив себя, что же противостоит ложному авторитету предрассудка, мы вынуждены будем отВнветить: ничего, кроме бесформенности, уклонения, убегания. Приверженность правде в системе романа проявляется негаВнтивно и "операционально» тАФ как обман обманщика.

Моральную победу, скорее выторгованную, чем завоеванВнную Геком, не назовешь "рыцарственной», но читатель заВнкрывает на это глаза, а почему тАФ нетрудно догадаться. ОтВнкрытый бунт против "Совести» как интериоризированной общественной догмы был бы чреват разрывом социальных связей и заведомой невозможностью вернуться "домой». На это Гек решиться не может, и уж конечно, не нам его попреВнкать трусостью. Из читателей тоже мало кто расположен по-настоящему углубиться в ироничность ситуации. Ибо если мы на это отважимся, то, как справедливо пишет Л. Триллинг, "уже никогда не сможем принять без сомнений и иронии осВннов той респектабельной нравственности, которою живем сами, тАФ и уже никогда не будем свободны от подозрений, что принимаемое нами за безусловный нравственный инстинкт в действительности может быть всего лишь укорененным предВнрассудком, внушенным нам временем и средой»314.

Так путешествует твеновский "everyman» Гек Финн по реке Миссисипи, вынужденно, но и не без увлечения жонгВнлируя именами, ролями, личинами, меняя одну на другую, в процессе их смены то обретая, то теряя свободу. У описываеВнмого процесса потерь-обретений обескураживающим образом отсутствует кульминация: эта желанная, но недостижимая точка сравнима с "Каиром», целью путешествия Гека и ДжиВнма, которая где-то на его середине теряется в тумане. Тем самым теряет смысл и путешествие, и все же, пока оно длится и впереди маячит призрак "новой территории», сохраняется в какой-то степени и надежда.

314 Trilling L. The Liberal Imagination. N.Y.: The Viking Press, 1950. P. 112-113.

230

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Шоу в Бриксвилле. И вдруг тАФ шедевр?

В "никудышный» городок с несуразным именем Брике -вилл (по-русски было бы что-то вроде "Кирпичбург») Гек попадает в компании жуликов Короля и Герцога (их приклюВнчениям посвящены XXIтАФXXIII главы романа). Бриксвилл ничем не замечателен, в нем ничего не происходит. ПубличВнная жизнь целиком сосредоточена на Главной улице в тени торговых лавок, ее "субъекты», томящиеся бездельем зеваки (loafers), поглощены хитроумными расчетами, предмет котоВнрых тАФ обмен, а предмет обмена тАФ табачная жвачка. НеизбывВнная пустота жаждет заполнения и в качестве готового заполВннителя жадно приемлет зрелище. При наличии любого зрелища, хотя бы и собачьей драки, аморфная человеческая масса, не выходя из привычно-пассивного состояния, сразу обретает подобие лица тАФ преобразуется в публику. Зрелище разнообВнразит обыденность жизни и в то же время входит в ее состав, поэтому непременная характеристика бриксвиллского зрелиВнща тАФ повторяемость, вторичность, неоригинальность.

Один из видов бесплатного развлечения бриксвиллских зевак на протяжении десятков лет являет пьяница Боге, тАФ при известной степени опьянения он самозабвенно изображает отчаянного головореза: "Прочь с дороги! Я на военной троВнпе, скоро гробы подорожают!» (с. 151). Богсова похвальба выВндержана в духе и стиле гротескного преувеличения, характерВнного для "небылицы». Природа жанра, как мы помним, предполагает игровую взаимоусловленность, способность и гоВнтовность участников общения оценить мастерство преувелиВнчения и встречно ему подыграть. Но в стельку пьяный Боге неспособен отличить собственное лицо от личины, он приВннадлежит своей роли, а не играет ее, да и ему никто не поВндыгрывает: некому. Зевак хватает ровно на то, чтобы потеВншаться над шутом, одиноко мельтешащим на "iене». Исключение составляют только двое. Это, во-первых, Гек: не подозревая о местном ритуале, он воспринимает угрозы букВнвально и пугается Богса. И это, во-вторых, полковник Шер-борн, которому угрозы адресованы непосредственно, но давВнно "надоели», поэтому он предпочитает воспринять их буквально и отвечает тАФ расстрелом в упор.

Игра, таким образом, кончается, не успев начаться. ПроВнисходит событие (убийство), но и оно, едва успев произойВнти, сходит на нет, обращается в зрелище. В этом новом каВнчестве оно собирает толпу любопытных зрителей, тут же по-любительски разыгрывается повторно и оценивается в

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 231

сравнении с "оригинальным исполнением»: похожетАФнепохоВнже, правдивотАФнеправдиво. "Один долговязый, худой человек с длинными волосами и в белом плюшевом цилиндре, сдвиВннутом на затылок, отметил на земле палкой с загнутой ручВнкой то место, где стоял Боге, и то, где стоял полковник... Потом он выпрямился и стал неподвижно на том месте, где стоял Шерборн, нахмурился, надвинул шапку на глаза и крикВннул: "Боге!» тАФ а потом прицелился палкой: бах! тАФ и пошатВннулся, и опять бах! тАФ и упал на спину. Те, которые все виВндели, говорили, что он изобразил точка в точку, как было, что именно так все и произошло» (с. 154тАФ155).

Всамделишность и зрелище, убожество реальности и убоВнжество воображения в бриксвиллском контексте "взаимо-обратимы». Посредством зрелища люди силятся возместить бессодержательность собственных жизней, утвердить несущеВнствующее достоинство, возможно тАФ какую-то минимальную степень свободы. Тщета этих усилий со всей язвительной жеВнстокостью, на какую способен Твен, раскрывается в следуюВнщей iене.

Вдруг взъярившаяся толпа (Влкто-то крикнул, что Шербор-на надо бы линчевать») пытается превратиться из публики в коллективного актера. Если часом раньше Боге мчался по улице "верхом на лошади, с криком и воплями, как индеец», то теперь орда линчевателей, "вопя и беснуясь, как индейВнцы», устремляется к дому полковника, по пути следования "производя» вокруг себя аудиторию: из окон высовываются женские головы, на деревья карабкаются негритята, из-за заборов выглядывают кавалеры и девицы, из которых мноВнгие дрожат и плачут, перепугавшись чуть не до смерти. И в этом случае на глазах развивается грозное, потенциально опасное событие, но... оказывается псевдособытием, "дуВнтым» тАФ лопается, как шарик при легком перепаде давления. Ибо главного адресата, Шерборна, спектакль "Праведная месть за Богса» впечатляет еще меньше, чем шоу "Боге на тропе войны». Он обращает на зрелище не взгляд, а пустой зрак ружейного дула, под которым грозная личина буквальВнно "стекает». Образуется зияние, в котором нет уже ни актеВнров, ни зрителей, ни вообще людей, тАФ впечатление жуткое. "Я мог бы там остаться, только мне не захотелось» (с. 157), тАФ сдержанно комментирует свидетель Гек.

В этих iенах, как и практически во всех поздних проВнизведениях Твена, толпа, масса предстает как форма деграВндировавшей коллективности, деспотической по отношению к индивиду, одержимой простыми желаниями и аппетитами, но

232

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 233

к творческим реакциям (к числу которых относится игра, ирония и самоирония315) заведомо неспособной.

Обрамлением iен из бриксвиллской жизни служат эпиВнзоды с непосредственным участием Короля и Герцога, где тема лицедейства и иллюзии как товара получает особый поворот. Жулики поначалу предлагают бриксвиллской публиВнке версию Шекспира тАФ в "адаптированном» применительно к условиям варианте: насколько Герцог может воспрозвести по памяти оригинальный текст, а пожилой Король тАФ- сыграть юную Джульетту. Результат оказывается весьма неприбыльВнным: апелляциями к святыням высокой культуры местных жителей явно не "купишь»! А вот дешевле тАФ пожалуйста. Изобретательный Герцог использует как раз такой, беспроВнигрышный ход и взамен Шекспира объявляет шоу под назваВннием "Царственное совершенство (Royal Nonesuch)» тАФ "ЖенВнщины и дети не допускаются!»

Средством "покупки» выступает сочетание сенсационноВнсти с эксклюзивом тАФ пустая форма для проекции собственВнных (немыслимых, невыразимых, тайных тАФ каких угодно!) желаний. Когда дело доходит до их воплощения (в точности как с пьяным азартом Богса или с грозной жестикуляцией трусливой толпы), под формой не обнаруживается ничего, кроме убогой натуры, бессильно претендующей на инобытие: голый старик, размалеванный краской, прыгает по iене на четвереньках.

В этом образе аудитория тАФ сама, разумеется, того не соВнзнавая тАФ видит себя, как в зеркале. Собственное отражение, как бывает почти всегда, нравится, но его, как всегда же, мало. Двукратное тАФ на бис тАФ повторение зрелища не удоВнвлетворяет публику вполне, и за ущемление своих прав и пеВнреплаченные деньги она решает отыграться. Как? Путем опять-таки повтора: воспроизводя примененный к ней жульВннический трюк. Но и эта попытка путем подражания выйти из роли жертвы и предстать самостоятельным "актором», партнером и даже соперником в игре обречена. Якобы ориВнгинальный ход не только не оригинален, но заведомо проВнсчитан и учтен в замысле жуликов. Как профессионалы (пусть не по актерской, по другой части!), они всегда переиграют толпу любителей.

315 Герой повести "Простофиля Вильсон» получает среди земляков репутацию и прозвище идиота по той причине, что его шутки окружаВнющим непонятны: "...эти люди не понимали иронии: их мозг не был на нее рассчитан».

Профессиональный иллюзионизм "спекулянта доверием» находит, таким образом, естественное дополнение в наивной жажде иллюзий, которою одержим "широкий потребитель». Так замыкается порочный круг, из которого происходит мрачВнный, все усиливающийся с годами пессимизм позднего творВнчества Твена: если он и сохраняет надежды на искупление падшего социума, то в строго индивидуальном, а не коллекВнтивном порядке.

Нечто подобное искуплению тАФ частичному, приправленВнному иронией, но все же искуплению! тАФ происходит в главе, зажатой между "смертельным номером» Богса и жульничеВнским "перформансом» Короля и Герцога, тАФ в необыкновенВнно подробной (без всякой на то сюжетной мотивации) iеВнне посещения Геком цирка316.

ЦирктАФ "рыночное», балаганное, дешевое, но честное профессиональное искусство. Простодушного зрителя (Гека) оно покоряет чудной симметрией (Влпросто загляденье было, когда все артисты выехали на лошадях, пара за парой, госВнпода и дамы бок о бок»), гипнотическим ритмом (Вла потом они вскочили... и поехали вереницей кругом арены, тихо и плавно покачиваясь... А потом они поскакали вокруг арены быстрей и быстрей...») и неземным великолепием (Вли на всех такие дорогие платья, сплошь усыпанные брильянтами, тАФ уж, верно, каждое стоило не дешевле миллиона»). Многоопытным читателем восторги повествователя воспринимаются двойВнственно тАФ иронически и сочувственно: чары искусства тАФ всегда чары, и не важно, рождает в нас это переживание шекспировская трагедия или деревенский цирк.

Важно в данном случае другое: иллюзия оказывается вдруг скандально нарушенной. Из публики на арену тАФ из "этого» мира в "тот» через границу, их законно разделяющую, тАФ вдруг вылезает пьяный и под смех и возмущение зрителей после долгих препирательств с распорядителем арены добивается разрешения прокатиться на лошади. Неловкость, неумелость новоявленного наездника вызывает общий хохот и жалостлиВнвое участие Гека (этот человек явно не ведает, что творит, он подвергает себя нешуточной опасности, особенно ощутимой на фоне предыдущего эпизода с Богсом). Этим опасениям читатель сопереживает опять-таки двойственно тАФ с иронией,

316 Барнум упорно упрашивал Твена написать что-нибудь для укрепВнления популярности цирка тАФ "Величайшего шоу в мире». Твен, даже и не отвечая на эти просьбы буквально, в сущности, только этим и заниВнмался тАФ цирк, цирковое представление фигурируют почти в каждой его книге.

234

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

как свидетельству эстетического невежества, и с симпатией, как проявлению здорового нравственного инстинкта. Вся соль эпизода состоит в том, что мы при этом еще меньше, чем Гек, понимаем, какую роль нам предложено принять: свидетелей случайности или зрителей цирковой репризы. Недоумение разрешается, когда пьяный неумеха "вдруг» ловко вскакиваВнет на ноги и мгновение спустя уже "спокойно и свободно, словно и пьян не был» балансирует, стоя на крупе лошади и сбрасывая мешковатые одежды одну за другой. Под ними скрывался, как оказывается, лучший из наездников, "стройВнный и красивый, в самом ярком и нарядном трико, какое можно себе представить».

Чувство, которое испытывает Гек, выходя из заблуждения, точнее всего описать как чувство благодарности за обман, тАФ вернее, за иллюзию, причем иллюзию ровно противоположВнного рода, чем те, что разыгрывались перед ним и нами до сих пор глупостью или корыстью. Петушиный задор пьяноВнго Богса, коллективный аффект разгневанной толпы, шоу двух жуликов тАФ во всех этих случаях "перформанс» был лишен творческого секрета, тАФ это всего лишь заурядность пыталась от себя отвлечься-спрятаться или подороже себя продать (Влвпарить») окружающим простакам. В iене же с цирком нам неожиданно демонстрируется искусство "первый сорт» (выВнражение Гека), и замечательнее всего то, что торжество приВнродного таланта и мастерства достигается не путем воспроизВнведения ожидаемой, конвенциональной формы, а путем ее творческого разрушения и отрицания.

Нетрудно догадаться, что в этом эпизоде Гек косвенным образом описывает собственное положение в романе. Что таВнкое "подсадной»? Это "один из нас», из зрителей, с виду тАФ самый заурядный и жалкий неумеха, но также "один из них», артистов, причем лучший и искуснейший. Искусство рождаВнется как бы спонтанно, непредсказуемо, там, где его никто не ждал, тАФ на "кромке» внеэстетической обыденности и дешевоВнго шоу. И зримее всего оно именно тогда, когда мы его меньВнше всего видим, когда оно демонстрирует собственное отсутВнствие: чтобы изобразить смертельный риск, связанный с неумелой верховой ездой, нужно быть наездником-виртуозом!

Любопытно, что даже когда заблуждение Гека рассеиваетВнся, оно рассеивается не до конца: осознав игровой характер ситуации, наблюдаемой им на арене, он продолжает толковать ее как единоличное торжество актера над "астным распоряВндителем шоу. "Тут распорядитель увидел, что его провели, и, по-моему, здорово разозлился. Оказалось, что это его же ак-

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 235

робат! Сам все придумал и никому ничего не сказал. Ну, мне тоже было не особенно приятно, что я так попался, а все-таки не хотел бы я быть на месте этого распорядителя даже за тысячу долларов!» (с. 159). Читатель, в отличие от Гека, склоВннен, конечно, полагать, что "разозленное» лицо человека с бичом тАФ такая же маска, как мешковатость и пьяный вид переодетого наездника: актеры на арене конечно же подыгрыВнвают друг другу. Но в том-то и дело, понимаем мы в то же время сочувственно, что Геку счастливая возможность принадВнлежности к творческому сообществу неведома и недоступна. В жизни он играет один против всех, разве что с автором и читателем составляя "затекстовое» братство.

Между автором романа "Приключения Гекльберри ФинВнна» и его заглавным персонажем декларировано отношение соперничества317, но в действительности царит игровое сотрудВнничество, в точности как между "распорядителем» и акробаВнтом-наездником на арене цирка. К этому творческому союзу приглашен присоединиться и достойный читатель. На каких условиях? Именно это для нас исключительно важно понять. Текст твеновского романа побуждает на каждом шагу заВндаваться в точности теми же вопросами, что занимают Гека, сидящего в цирке: с кем мы имеем дело? с кем ведем бесеВнду? чей голос слышим? Полуграмотный подросток-Влбомж», дерзающий выступать "автором» повествования, производит впечатление бесхитростной неловкости, но... разве это не сам Твен на пике творческих возможностей изъясняется его поВнсредством? Искусство романиста можно оценить только при условии, что неустанная мимикрия центрального Я будет воспринята на уровне игры, а не "естественного» сопережиВнвания. Еще лучше, если читатель окажется способен и на то, и на другое.

Неопределенность и ненадежность общения не только проблематизируются в романе на каждом шагу (в отношеВнниях персонажей), но и характеризуют предполагаемый моВндус восприятия текста. "Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием \"Приключения Тома Сойера\"...» Уже эта первая фраза двусмысленна, поскольку одновременно и создает иллюзию непосредственности, "жиВнвого голоса», и разоблачает ее, напоминая о фиктивности ситуации в целом. Далее, на всем протяжении повествоваВнние притворяется тем, чем не является, тАФ устным монолоВнгом, а заканчивается опять-таки маскарадным образом тАФ на

317 Гек ревниво оценивает опусы "о себе», вышедшие из-под пера Марка Твена: "...в общем не очень наврал».

236

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 237

манер личного письма: "С совершенным почтением, Гек Финн» (с. 305). Фраза (ВлYours truly», т.е. "искренно ваш» или "истинно ваш»), ритуальная в личной переписке, звуВнчит в данном случае иронически: в повествовании Твена исВнкренность-истинность в общении людей хотя и прославляВнется как ценность, но на каждом шагу ставится под вопрос, подводя читателя к скептическому осознанию того, что "лиВнцедейство и самоосуществление, позерство и откровенность лишь мнимо противоположны друг другу, по сути же едва различимы»318.

Эта "едва-различимость» предъявляется читателю "ПриВнключений» как вызов или своего рода тест. Сходная тактика характерна и для других произведений Твена, она же опроВнбовалась и "обкатывалась» в его знаменитых устных выступВнлениях. Речь идет о специфической манере, обозначаемой "по-американски» как "deadpan style», тАФ умении смешить с серьезным лицом. Это непростое умение предполагает точВнное предвосхищение реакций публики, расчет на чувство иронии, присущее ей или большей ее части. Оно предполаВнгает и изрядный риск: ведь артист-профессионал, выступаюВнщий со iены или публикующий свои сочинения в печати, в отличие от рассказчика "небылицы», никогда не уверен наперед, преобладают ли среди слушателей/читателей наивные "буквалисты» (чужаки) или "готовые к игре» (свои).

В эссе "Как рассказывать историю» Твен противопоставВнляет американский "юмор» британскому "комизму» и франВнцузскому "остроумию», подчеркивая, что в американском варианте смеховой эффект создается не за счет содержания, а за счет манеры рассказывания: "Юмористическая история рассказывается со всею серьезностью; рассказчик изо всех сил скрывает тот факт, что он хотя бы даже подозревает в ней нечто смешное... слушатель же должен быть настороже, так как рассказчик, скорее всего, постарается отвлечь его внимаВнние от фразы, в которой заключена соль, произнеся ее неВнбрежно и безразлично, как бы и не зная о ее назначении»319. Апофеоз этого специфического искусства состоит в том, чтоВнбы быть обнаруженным (и стать основой взаимопонимания рассказчика и догадливых слушателей), несмотря на полную невидимость, надежную "замаскированность».

318 Knoper R. Acting Naturally. Mark Twain and the Culture of Performance. Berkeley; London: University of California Press, 1995. P. 2.

319 How to Tell a Story // Twain Mark. Collected Tales, Sketches, SpeechВнes a Essays 1891тАФ1910. N.Y.: The Library of America. 1992. P. 201тАФ202.

В автобиографии Твен вспоминает об одном из своих ранВнних выступлений в Калифорнии, когда, чтобы "разогреть» аудиторию, счел возможным начать с "бородатого» и не слишВнком смешного анекдота. Предсказуемым образом анекдот воВнсторга не вызвал: люди пришли послушать известного юмоВнриста, а он им взялся "впаривать» лежалый товар! Но кислые лица, замелькавшие в зале, не обескуражили рассказчика, он продолжал свой монолог и скоро нашел случай "ввернуть» тот же анекдот еще раз тАФ в явном и настырном усилии рассмеВншить зрителей в зале (Влможет, в прошлый раз не дошло?»). После новой неудачи тАФ на лица легла уже тень недоуменноВнго возмущения! тАФ бедолага огорчился, но не оставил усилий и некоторое время спустя принялся выруливать к третьей поВнпытке (Влну не может быть, чтобы не получилось!»)320

Итак, Твен на iене играл простодушно-некомпетентноВнго "смехача», между тем как публика в нарастающем искренВннем раздражении... ему бессознательно подыгрывала. Время шло, ситуация накалялась и уже, по внутреннему ощущению инициатора игры, балансировала на грани катастрофы: Твен чувствовал, что еще один повтор анекдота обернется для него нешуточным провалом: творимый образ окажется "слишком» убедителен! Но именно в этот момент максимального риска и произошел-таки ожидаемый поворот: по аудитории пробеВнжала легкая волна смеха, потом другая, и тАФ "грохнул» весь зал. В одно мгновение он стал счастливо един с человеком на iене: можно было приступать к основной части выступления.

В течение нескольких минут, пока длился розыгрыш, исходно нейтральная аудитория превратилась в самодовольно-скептическую, потом недоумевающую321, потом возмущенную и, наконец, тАФ сотруднически расположенную к артисту, блаВнгодарно принявшую его гениально сыгранную бездарность, которой нельзя верить (ибо это игра) и которой нельзя не верить (настолько эта игра талантлива).

Общение человека на iене с аудиторией в зале тАФ очень специфический, отчасти "аномальный» вид разговора, хотя бы потому, что одна сторона в нем более уязвима (открыта наВнблюдению), а другая более пассивна. К. тому же актер, ис-

320 Об истории этого анекдота, который Твен использует также в книге очерков "Налегке», см. комментарий: Roughing It. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 608тАФ610.

321 О лекциях Твена современник вспоминал так: "Спустя некотоВнрое время аудитория приходит в странное состояние. Она не знает больВнше, чему верить» (цит. по: Smith H.N. Mark Twain. The Development of a Writer. Cambridge: Harvard University Press, 1962. P. 19).

238

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

полняющий роль (даже если, как в данном случае, это роль самого себя), в отличие от аудитории, пребывает в области вымышленного. Обеспечить живой контакт с залом человек на iене может, только став "сам себе посредником» (по И. Гофману, "his own go-between»322), т.е. помещая между собой и аудиторией некое условное Я (по И. Гофману, "audience-usable self»). Частью аудитории только этот констВнрукт и воспринимается. Но твеновская игра взывает и к более сложной тАФ соучастной тАФ реакции. Именно благодаря сотвор-ческому усилию со стороны аудитории простое "потребление» зрелища превращается в общение, а функциональное взаиВнмодействие (зрители в зале, актер на iене) приобретает характер подлинной совместности. Сопровождающие эту меВнтаморфозу "разряд чувств» и остро выраженное "противочув-ствие»323, обусловленные одновременностью доверия и недовеВнрия, драгоценны тем, что выводят из автоматизма восприятия, а косвенным образом тАФ и из автоматизма бытия. В ранние годы эта способность (обязанность?) искусства воспринимаВнлась Твеном как его естественная привилегия, а в поздние тАФ как непосильное, неподъемное бремя.

Автобиография как скандал

Драма позднего Твена состояла в том, что, по-прежнему великолепно "адея профессиональной "технологией» произВнводства смеха на продажу, он все более терял веру в то, что смех может быть свидетельством и источником личной своВнбоды. Юморист, желающий рассмешить толпу, не может не попасть к ней в заложники324. Тяготясь этой зависимостью, Твен предпринимает с годами все более отчаянные попытки отречься от нее (толпы), а "заодно» и от смеха: он хочет наВнписать книгу нарочно несмешную и нарочно непопулярную, зато наконец-то "аутентичную» по содержанию и по форме. "Жанна д\' Арк», возможно, "не будет продаваться, тАФ констаВнтирует он с вызовом и гордостью, тАФ но это ничего, ибо она

322 Goffmann I. Forms of Talk. P. 193.

323 Выготский Л.С. Психология искусства. С. 276.

324 Можно предположить, что кризис поздних лет был отчасти "расВнплатой» за пожизненный профессиональный успех: опыт новых и ноВнвых завоеваний публики косвенным образом подрывал уважение к ней, заставлял относиться к ней как к объекту, легко покоряемому посредВнством приема.

_____Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 239

написана исключительно по любви»325. Исключительная "люВнбовь» к предмету повествования подразумевает здесь демонВнстративную "измену» адресату-читателю-потребителю тАФ точВннее, диктату предъявляемых им ожиданий.

Разрываясь между верностью себе и собственным публичВнным имиджем, Твен последние десятилетия жизни посвятил сражению с автобиографией. В сущности, большинство его сочинений, начиная с самых ранних, автобиографичны, поВнскольку основываются в той или иной степени на фактах его собственной жизни. К тому же установка на жизнеописание и установка на сочинительство нигде не разграничиваются решительно. В романе о Геке Финне Гек-повествователь не случайно использует в отношении собственной истории слово "сделать» (Влmake» вместо "write»). И книга и жизнь именно "делаются» тАФ творческий характер той и другой определяется столько же мерой соответствия, сколько мерой несоответствия образцу. Автобиография тАФ в чем-то преобраВнжение, переописание, новая версия жизни. В этом своем убеждении Твен тАФ бесспорный ученик Бенджамина ФранкВнлина326 и вместе с Франклином тАФ представитель американВнской традиции.

И вот тАФ на склоне лет правдивое самоповествование остВнро ощущается им как то, что написать необходимо, и то, чего нельзя написать. "За последние восемь или десять лет я предВнпринимал несколько попыток создать автобиографию тАФ тем или иным способом с помощью пера, однако результат был неудовлетворителен, она получалась слишком литературной (too literary)»327.

Пытаясь рассказать о себе, Твен объявляет последний решительный бой "литературности», привычному посредниВнчеству функциональной маски, ставшей его личным "брэнВндом», гарантией коммерческого успеха. Ради этого он прибе-

325 Mark Twain\'s Letters (2 v.). N.Y.: Harper and Brothers, 1917. Vol. 2.

P. 624.

326 Франклина Твен рассматривал в качестве образца тАФ и всерьез, и иронически. В 17 лет, впервые приехав в Филадельфию, он не преВнминул посетить памятные места: посидел на Франклиновой скамье и даже хотел увезти с собой щепочку как сувенир. "Параллельные места» в их автобиографиях и характерах усмотреть нетрудно. Как и ФранкВнлин, Твен начинал карьеру в качестве печатника в типографии старшеВнго брата, тАФ как и Франклин, всю жизнь интересовался изобретениями, как и Франклин, конечно же, был лицедеем и шоуменом.

327 Mark Twain\'s Autobiography (3 v.). A.B. Paine (ed.). N.Y., 1925. Vol. 1. P. 237.

240

Т. Бенедиктова. "Разговор

по-амепикат

гает к всевозможным "техническим» ухищрениям: например, к диктовке вместо письма, в надежде, что спонтанное, стиВнхийное течение устной речи исключит внедрение в рассказ "готовых», "неподлинных» форм328. Писатель на пике славы проникается глубочайшим недоверием к языку как средству выражения и себя ощущает не столько пользователем, сколько жертвой обобществленной речи. А также укрепляется в песВнсимистическом убеждении, что "сознательная правдивость» тАФ противоречие в терминах: сознавать себя и быть собой в одно и то же время невозможно (опять-таки по причине обобще-ствленности, коммерциализированноетДв форм сознания). Исключительно в творческом самозабвении человек верен себе и своей природе тАФ замедлившись, вспомнив себя, он тут же становится подданным и рабом царствующего предрассудВнка. Но как же трудно дается искомое самозабвение! АвтобиоВнграф, полагает в итоге Твен, может рассчитывать лишь на то, что правду о себе он выскажет случайно. "Даже не намереваВнясь лгать, он будет лгать все время; но не грубо, осознанно, и не тупо, бессознательно, тАФ скорее полусознательно». МакВнсимум, чего можно достичь, тАФ "компромиссный» эффект полуправды-полувымысла, "мягкий, милосердный полумрак», в котором читатель разглядит и распознает правду тАФ скольВнко сумеет329.

Другая сторона проблемы в том, что перехитрить внутренВннего цензора (социально обусловленное, т.е. заведомо "лжиВнвое», в человеке) невозможно без встречного усилия со стороВнны Другого. Сонаслаждение искусством, прозрение правды в его (искусства) обманчивости, предполагает гибкий баланс доверия-недоверия, совместный поиск все новых способов творческого контакта. Читатель, сколь угодно благорасполоВнженный, но духовно пассивный (восприимчивость к игре тАФ одно из проявлений активности), тАФ ловушка, если не могиВнла для писателя как жаждущей самовыражения личности. В переписке с Хоуэллсом, разделяя высказанные тем сомнения в самой возможности для человека "высказать себя», Твен замечает: "И все же Автобиография тАФ самая правдивая из книг, пусть она и состоит по неизбежности из умолчаний правды, из уклонений от правды, из частичных откровений правды; едва ли правда как таковая, чистая правда, хоть раз нашла в ней свое полное выражение, и все же она там есть...

328 Со стороны человека, который всю жизнь виртуозно и успешно имитировал устный дискурс в письменных текстах, расчет этот кажется до странности наивным.

329 Autobiography. Vol. 1. P. 235-236.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 241

прячется между строк, где хитрый котяра-автор ее лишь приВнкрыл слегка, прибросал пылью»330. Автор (author-cat) тАФ в контексте этой метафоры331 тАФ играет с читателем, "припряВнтывая» правду тАФ так, что ее можно найти, если суметь и заВнхотеть. Как некое драгоценное смысловое измерение она и присутствует, и отсутствует в тексте, вся надежда на то, что читатель ее угадает, как угадывают иронический смысл выВнсказывания.

Ощущение несовместимости полноценного самовыражеВнния и общения, с одной стороны, и готовых схем сознания, клише общего языка тАФ с другой, преследует Твена неотступВнно. В предисловии к "Автобиографии» он сравнивает ее с приватным любовным письмом, но есть нечто очень странВнное в этом сравнении. "Самое открытое и индивидуальное произведение человеческого ума и сердца тАФ это любовное письмо, ощущение бесконечной свободы и в содержании, и в выражении пишущий получает от сознания, что написанВнного им не увидит никто посторонний»332. По определению, любовное письмо тАФ это письмо единственному человеку, для кого бытие пишущего имеет или может иметь абсолютное значение. Но в данном случае пишущему почему-то важно, что его "письмо» предстанет глазам возлюбленного читателя, когда сам он будет "мертв, бесчувствен, равнодушен»333. НаВнстаивая на собственном "равнодушии», Твен в то же время лелеет в воображении посмертную встречу и даже с азартом выстраивает ее "эффект». "Завтра я намерен продиктовать главу, тАФ пишет он Хоуэллсу в июне 1906 г., тАФ за которую моих наследников и душеприказчиков сожгут живьем, если они осмелятся напечатать ее ранее 2006 года, чего, я надеВнюсь, они не сделают»334. Через столетие тАФ и не без самодоВнвольства! тАФ автор наблюдает iену аутодафе, в которой такВнже и участвует в роли устроителя и жертвы. Но самое удивительное то, что спустя всего несколько недель после этого заявления части автобиографии все же публикуются, с согласия Твена, в "North American Review», причем ничего необыкновенного, скандального и "непечатного» (если не

330 Mark Twain-Howells Letters (2 v.). H.N. Smith, W.M. Gibson (eds.). Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960. Vol. 2. P. 782.

331 Она сама по себе любопытна: хитрость животного, как и детсВнкая хитрость, своим бескорыстием отлична от социальной лжи и слуВнжит в отношении ее как бы контрприемом.

332 Mark Twain\'s Autobiography. Vol. I. P. xvтАФxvi.

333 Ibid.

334 Mark Twain-Howells Letters. Vol. 2. P. 811.

242

Т. Бенедиктова. "Разговор

по-американски»

считать личных выпадов против Т. Рузвельта или Б. Гарта) в них не обнаруживается. В чем-то это обидно напоминает ситуацию с "Королевским жирафом» из "Приключений Гекль-берри Финна». Неужели интригующее обещание немыслимых откровений было всего лишь бессознательным рекламным ходом? Скорее всего, нет, а вдруг и не без того?

Баловень литературной славы не мог отделаться от нараВнставшего в нем подозрения, что "на том конце» нет достойВнного адресата, что любовное письмо прочтут все и не восприВнмет никто, что смех, никем не подхваченный, рассеется в пустоте. От этой судьбы его мог спасти только читатель, но где тот читатель? В "Письмах с земли», последнем крупном сочинении Твена, фрондирующий и вечно ссылаемый (за "язык без костей») подальше от небесных сфер ангел Сатана обращается с дружескими посланиями к Гавриилу и МихаиВнлу. Опять возникает образ клуба равных, где "всегда понимают друг друга», но он расположился в сверхчеловеческой выси, приватная переписка архангелов выглядит как "транiенденВнтная» альтернатива системе земных, заведомо ущербных комВнмуникаций. Впрочем, даже в этих скандальных и мрачных твеновских писаниях поздних лет можно усмотреть вариант его испытанной тактики: что это, как не резко провокативный вызов партнеру (читателю) в надежде на тАФ все-таки! тАФ выигВнрыш в виде сотворческого контакта?

Заключение. Торг без "покупки»

Искусство действует посредством обмана и, однако же, не обманывает нас.

Ф. Ницше

Торг тАФ по-своему универсальная форма коммуникативноВнго отношения. Это и ритуал, и развлечение, и психологичеВнский поединок, и состязание интеллектов, отчасти театр, отВнчасти расчет, отчасти стихия. "Произрастая» при рынке, разговор-торг не ограничен рыночным контекстом тАФ нетрудно предположить, что распространение его в обществе тем шире, а "иятельность как образца тем универсальнее, чем менее отношения людей предопределены и постоянны, чем актуальВннее в них осознанное саморегулирование, взаимная осмотриВнтельность и гибкая ролевая игра. Что гакие современная деВнмократия (в определении К. Верки, они есть использование

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 243

Влвсех ресурсов состязательности в целях сотрудничества»335) как не осуществление политической "асти в режиме торга? Из торгово-экономической и политической сферы этот споВнсоб общения распространяется вширь, на другие социокульВнтурные процессы, к числу которых относится и процесс лиВнтературный. На наш взгляд, метафора торга, или, точнее, "торгования» (bargaining), достаточно точно передает своеобВнразие того типа дискурса, который не только тематизируется, отображается и обсуждается в рассмотренных нами автобиоВнграфических и литературных текстах, но и воспроизводится в предлагаемом автором читателю типе отношений.

Располагаясь в напряженном "поле» встречно направленВнных интересов, в точке их пересечения и состязания, предВнмет "торгового общения» (в данном случае тАФ текст) открыт конкурирующим описаниям, переописаниям и переоценкам, в нем культивируются многозначность и многомерность. Символом-образцом может служить "Дублон» в одноименной главе "Моби Дика» тАФ золотая, "круглая, как мир» монета, прибитая к мачте корабля и перешедшая, таким образом (вреВнменно), из системы экономического обмена в область обмеВнна смыслового, устроенную, впрочем, на удивление сходным образом336. Ценность дублона как золотого слитка (и ценность текста как вместилища оригинального, авторского смысла-замысла) существенна, но в контексте второстепенна сравниВнтельно с его способностью служить "волшебным зеркалом» тАФ пространством, в котором генерируются и взаимодействуют отражения, самопроекции, интерпретации, репрезентации различных точек зрения.

ВлBargaining» тАФ этап торгового процесса, который предшеВнствует обмену-сделке, подготавливая, обеспечивая, как бы обслуживая ее (путем взаимного соотнесения интересов стоВнрон, "взаимопримерки» позиций и т.д.). Возможны, впрочем, ситуации, когда этот этап становится самоценным: даже и в обыденной практике люди торгуются иногда "для разговора», взаимного удовольствия, получая и предоставляя друг другу возможность самовыразиться. Тогда "торгование» перерастаВнет в потенциально бесконечный "диалектический процесс»,

335 Burk К. The Philosophy of Literary Form. Baton Rouge: Louisiana UP, 1967. P. 444.

336 Этой проблематике посвящены работы М. Шелла, где языконой обмен и обмен экономический рассматриваются и их подобии, а литераВнтурная форма фиктуется как "экономическая» (Shell M. The Economy ol I itcratlirc I Inlvi rslty Prcsi I he Johns I lopklns I Inlversity Press, Baltimore; London I\'WS Mones Lnniiungc, though! University of< iilltornin I\'irv. Herkelcv \\W2)

Л

244

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

в ходе которого "протагонист высказывания получает максиВнмум возможностей его модифицировать и дать ему вызреть в свете возражений оппонента»337. На первый план в таком случае выходит непредсказуемость взаимодействия суверенВнных, равноправных воль, которые стремятся друг друга поВнзнать, почтить, осилить или умерить, тАФ всегдашняя тайная подоплека торга, интригующее дополнение к банальному поединку материальных интересов и эгоистических хитВнроумий.

ВлТорг в высшем смысле» обеспечивает не просто взаимоВнвыгодный переход собственности (в нашем случае тАФ текста как контейнера смысла или книги как материального воплоВнщения текста) из рук в руки, но внутреннюю подвижность, саморазвитие участников общения. Поскольку Другой знает или способен узнать обо мне больше (и зачастую иное), чем знаю я сам, именно и только через его посредство я могу обновить собственный горизонт, наличное представление о жизненной ситуации и о себе. Приоритет развития и обновВнления, характерный для современного субъекта, переводит отношение с Другим в заведомо состязательный формат. В той мере, в какой я связываю самоосуществление с возможВнностью роста и открытостью изменению, я ассоциирую "высВншую» выгоду не столько с тем, чтобы быть принятым, скольВнко с тем, чтобы быть отвергнутым. Этот вызывающий парадокс формулирует, к примеру, Эмерсон в следующем четверостишии:

Had I a lover Both handsome and free, I wish he were nobler Than to love me.

Строки эти (в контексте) можно интерпретировать так: я хочу быть отвергнут тем, чьего признания желаю, поскольку в отношении его/ее к себе ценю не подтверждение того, что я есть, а признание моей способности к самопреобразованию и стимул к таковому. Близкая мысль развертызается ЭмерсоВнном и в эссе "Круги»: "...присутствие друга заставляет меня страдать от сознания собственного несовершенства. Любовь этого человека ко мне выносит ему же обвинительный приВнговор. Напротив, если он превосходит меня настолько, что

337 Burk К. Op. cit. P. 444.

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» 245

может относиться ко мне свысока, тогда, и только тогда, стану я любить его и благодаря своей привязанности поднимусь на новую высоту»338. Стимулирующая к движению провокация, творческий вызов (challenge) в этой системе общения оцениВнваются выше, чем равновесность, согласие и постоянство, которые воспринимаются скорее негативно, как свидетельство обездвиженноетДв, косности. Любви друга (или к другу) предВнпочитается в итоге убегающая химера: еще не реализованная, непредсказуемая потенция (мо)его бытия. Субъект обрекает себя на постоянную работу переоценки, "пересчета на будуВнщее» и последовательное "превосхождение» любого частного определения-ограничения. "Торгование» отрицает, таким обВнразом, самую возможность окончательной сделки: ведь даже наивыгоднейшее ее завершение чревато поражением не проВнсто одного из партнеров, но обоих, поскольку в лице другоВнго каждый теряет ресурс развития.

Этот тип отношений и речевого поведения не обеспечиВнвает ни одной из сторон пребывания в истине, тем более единения в ней, но только тАФ повышенную и неостановимую подвижность не-истин, не-правд (dynamic nontruths339). СостяВнзательно-кооперативное отношение Я с Другим, плодящее относительные, как правило, конфликтующие и конкурируВнющие друг с другом оценки-интерпретации, непохоже на идиллию тАФ как и любовь, "по Эмерсону». Оно (это отношеВнние) трудно, но и по-своему плодотворно тАФ проявления того и другого мы наблюдали в опыте американских писателей. Участники торга заведомо (вольно и невольно) друг перед другом "повинны» тАФ если не в манипулятивном умысле, то в интерпретативном "произволе». В то же время они друг другу и благодарны тАФ за возможность для каждого в ходе коммуникации сделаться кем-то другим, новым.

Главное в литературной коммуникации, организованной по модели торга, то, что роль читателя становится как ниВнкогда ответственной, едва ли не равноправной роли автора. Свобода "толковательской» инициативы всемерно стимулиВнруется, хотя в то же время и стреноживается текстом, что сообщает процессу творческого освоения произведения дразВнняще-колебательный (в режиме give-and-take) характер. ЖелаВнемая стратегия восприятия текста тАФ не послушливое чтение, а чтение последовательно "настороженное», "сопротивляю-

338 Эмерсон Р. Цит. соч. С. 225.

339 Ruttenburg N. Democratic Personality: Popular Voice and the Trial of American Authorship. Standford: Stanford University Press, 1998. P. 380.

246

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

щееся». Писатель доверяет активности и инициативе своего адресата, предполагая и будя в нем способность "опираться одной ногой на доверие, другой тАФ на подозрительность» (Г. Мелвилл)340 или, иначе, "сознательно культивируемую доВнверчивость» (Г. Джеймс)341.

Подобную двойственность восприятия текста обеспечивает ирония, заведомо подразумевающая множественность равноВнправных рамок восприятия и интерпретации. В ней нетрудВнно увидеть аналог колебаний "обменной стоимости» текста тАФ "естественных» для людей, которые привычны к игре рыночВнных стихий, и "неестественных», даже пугающих в глазах аутсайдеров рынка. Мир демократического торга тАФ это мир слова, всегда неравного себе, обманчивого по определению, точнее, способного равно к правдивости и обману. ПарадокВнсальным образом, сама ироническая двусмысленность указыВнвает на искренность говорящего тАФ на наличие внутреннего ядра личности, которое по определению не тождественно его социальным репрезентациям.

В контексте описываемого отношения насущна дифференВнциация ролей писателя тАФ как поставщика ценной (поскольВнку правдивой) информации и как производителя фикций, источников удовольствия. Не менее важна и не менее послеВндовательна дифференциация индивидуально-творческого и профессионально-ремесленного аспектов самовыражения. Так же двоится и образ читателя, который осознает себя то в колВнлективной ипостаси, как объект воздействия, потребитель текВнста (предсказуемости которого автор потакает, одновременВнно ее используя), то в индивидуальном качестве, как субъект взаимодействия, равноправный и суверенный, партнер по производству смысла. В отношениях с первым для писателя актуальна эффективность контакта, воплощением которой является публичный успех, тАФ в отношениях со вторым насущВнна проникновенность взаимопонимания, образ которого выстраВнивается парадоксально: как длящееся продуктивное непониВнмание, несовпадение, обоюдное сопротивление переводу в обобществленные (Влтоварные») коммуникативные формы. Отмеченные нами в творчестве По, Мелвилла, Твена жесты агрессии в отношении таких форм или ускользания от них, развоплощения авторского "имиджа» и ухода в пространство анонимности обеспечиваются опять-таки ироническим модуВнсом письма и, соответственно, чтения.

340 Melville H. The Confidence Man, His Masquerade. N.Y., 1964. P. 251.

341 "not ... an artless and measureless but a conscious and cultivated credulity» (James H. The Art of the Novel. N.Y., 1967. P. 171).

Часть П. Писатель и читатель в "республике писем» 247

Иронию в этих случаях (как, впрочем, и всегда) отличаВнют одновременно безжалостность и щедрость, в отсутствие однозначности. В гении она дает возможность заподозрить шарлатана, в искусстве тАФ жульничество, в чуде тАФ трюк, и наоборот. Обмануться можно "в обе стороны» тАФ и удачно купив, и нелепым образом "купившись». Не случайны попытВнки описать иронию как ключ к "скептической общественной гносеологии» (Н. Бердяев), не отделимой от рыночно-демо-кратического модуса существования. Ее использование в текВнсте сопряжено со специфическим воспитательным эффектом, который особенно выражен в тех случаях, когда двусмысленВнность речи осознается адресатом не автоматически, а с неВнкоторым временным зазором и переживается им как процесс собственного преобразования из простака в знатока, из подВнслеповатой жертвы в проницательного партнера?*2.

Торг ироничен еще и в том смысле, что предполагает равновесие (всегда труднодостижимое и хрупкое) между возВнможностью удовлетворения конкретных, осуществимых поВнтребностей и неудовлетворенностью как открытостью будуВнщему, манящей альтернативе. Постоянная фрустрация, связанная со стремлением к недостижимой цели, тАФ "не в духе» рынка. Однако и полная удовлетворенность, приспособВнленность к тому, что есть (тождественная, по Торо, "тихому отчаянию»), тАФ не в его "духе». "Людям недостает предприВнимчивости и веры», тАФ заявлял тот же Торо в Уолдене, оттоВнго они так часто толкуют свою выгоду примитивно и узко: ради ближайшего и материального интереса поступаются интересом более масштабным и оказываются в результате жалкими рабами, а не свободными агентами на рынке жизВнни343. Тезис этот предвосхищает мысль, которую выскажет позже классик американского прагматизма Джон Дьюи: "ЯвВнляя собой по сути взаимодействие, обмен, коммуникацию, дистрибуцию, стремление делиться тем, что иначе осталось бы изолированным и отдельным, тАФ торговля все еще пребыВнвает в рабстве у частного интереса... Прагматическая вера "ачится в цепях, а не шествует в полный рост»344. "Выпрям-

342 Этот механизм интересно разбирается на примере английской романистики XVIII в. в кн.: McKee J.B. Literary Irony an the Literary Audience. Studies in the Victimization of the Reader in Augustan Fiction. Amsterdam: Rodopi N.V., 1974.

343 В данном случае перевод наш, поскольку в имеющемся русском переводе 3. Александровой фраза "through want of enterprise and faith» передана как "людям не хватает веры и мужества», что заметно смеВнщает акцент (курсив наш) (Торо Т.Д. Цит. соч. С. 529).

344 Цит. по: Pragmatism and American Culture. G. Kennedy (ed.). Boston, 1950. P. 59.

248

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ление», по Дьюи, прагматической веры означало бы выведеВнние отношений торга из ниши вульгарного торгашества, чиВнсто экономической и узкоэгоистической практики на широВнкий культурный простор. В этом и состоит, пожалуй, суть и соль американского социокультурного эксперимента, по сей день длящегося тАФ с открытым результатом.

Некоторые доминирующие характеристики культуры США, свидетельствуют лингвисты-антропологи К. Сиене и Р. Андерсон, исторически противодействовали и противодейВнствуют "развитию диалога». В той мере, в какой диалог подВнразумевает полноту и непосредственность самораскрытия, бережное и целостное восприятие другой индивидуальности, проблема диалога, заключают они же, "воспринимается в нашем обществе как периферийная»345. Наш опыт анализа классической американской литературной культуры подтверВнждает справедливость этого заключения: отмеченная выше периферийность диалога в его экзистенциальном значении переживается в ней как центральная, даже если и не всегда ясно осознаваемая, социальная и нравственная проблема. Строя модель "настоящего разговора» в тесной зависимости от господствующих (рыночных) коммуникативных практик, но в то же время как бы в обход их, литературная традиция и использует их преимущества, и остро проблематизирует их ограниченность. Очевидно, что "иные из важнейших источВнников счастья и удовлетворенности жизнью лежат в сфере не охватываемых рынком межличностных отношений, которые могут лишь понести ущерб от вовлеченности в сеть рыночВнных трансакций»346.

Модель общения, описанная нами на американском матеВнриале XIX столетия, не является исключительно американской принадлежностью и не закреплена за указанным временным периодом. Ее преимущества тАФ гибкость, динамизм, "мягкий» диiиплинирующий эффект и ставка на индивидуальную креВнативность, в целом высокая приспособленность к условиям современной цивилизации делают ее перспективной и привлеВнкательной в культурных условиях XX и XXI вв., не отменяя в то же время ее внутренних проблем. "Разговор по-американсВнки» заслуживает внимания как вариант "местного знания», вклад культуры Соединенных Штатов в общую копилку челоВнвеческого опыта и навыков выживания. К ней мы обращаемВнся всегда за разным и, как правило, находим искомое.

345 The Reach of Dialogue: Confirmation, Voice and Commuinity. K.N. Cissna and R. Anderson (eds.). N.Y., 1994. P. 17.

34(1 Lane R.E. The Market Experience. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 1991. P. 476.

Приложение РАЗГОВОРЫ О РАЗГОВОРАХ

Возможно ли большее чудо, чем хотя бы на миг взглянуть на мир глаВнзами другого?

Генри Торо

Возможно ли читать что-либо, не задумываясь над тем, что есть чтение, не задаваясь вопросом о том, какие конкретные социальные условия делаВнют его возможным?

П. Бурдье

В начале работы был поставлен вопрос о "сравнительном разговороведении», но развернутого сравнения коммуникативВнных практик мы пока не предпринимали. Впрочем, имплиВнцитно момент сравнения по крайней мере двух национальВнно-культурных контекстов тАФ того, из которого интерпретатор исходит, и того, на который интерпретация направлена, тАФ в работе все же присутствовал, определяя во многом вектор и характер предложенного обобщения. Признаки, характеризуВнющие своеобразие американской версии литературной комВнмуникации, выделялись не "объективно», а соотносительно с русской моделью, своеобразие которой опять-таки скорее подразумевалось, чем подвергалось полноценной рефлексии. Литературные разборы, способные несколько продвинуть нас дальше в этом направлении, предлагаются с целью обознаВнчить возможную перспективу продолжения работы.

В связи с этим важно оговорить проблематичность объекВнтивизирующего научного подхода для сравнительных исслеВндований в сфере культуры. Акту сравнения необходимо предВншествует определение общего признакового пространства, "усилению» которого и процедура, и структура сравнения призваны служить. Стартовой и одновременно итоговой платВнформой мысли выступает "астная идеализация (в опыте сравВннительного литературоведения это, как правило, жанр, период или направление). Уникальность творческой индивидуальноВнсти или конкретного произведения, исторической ситуации

или культурного контекста "естественным образом» сдвигаВнется на периферию внимания, и в итоге мы теряем едва ли не больше, чем обретаем. Сравнение литератур или культур в каком-то смысле аналогично сравнению личностей: полоВнжив в основу обобщенный объективный параметр (условно тАФ цвет волос или степень "адения иностранным языком), мы получаем итог, радующий определенностью, но к личностям отношения уже не имеющий.

Если такой редукционизм нас не устраивает, мы остаемВнся лицом к лицу с задачей сравнения несравнимого, точнее тАФ с проблематикой общения и взаимопонимания культурных субъектов. Исключительно полезной при этом может оказатьВнся категория, близкая сравнению, но не тождественная ей: метафора. В отличие от корректно проведенного сравнения, метафора представляет собой не шаг, а прыжок, перескок через логическое основание. В качестве "намеренной категоВнриальной ошибки»347 она соотносит явления не в рамках заВнранее определенного класса, а беря каждое в целостно-индиВнвидуальном качестве. Сопрягаться они могут непредсказуемым образом тАФ и по сходству, и по различию, причем чем многоВнчисленнее, неожиданнее, даже причудливее возникающие при этом ассоциативные сопряжения, тем выше "резонирующая сила» метафоры и, стало быть, ее эвристический потенциал. Принципиально не обещая приращения "позитивного» знаВнния, удачная метафора дает новое видение предмета. Она взыВнвает и отзывается тАФ приглашает увидеть в одном явлении структуры, условно подобные или полярные тем, что замечеВнны в другом. "Другость» не подвергается при этом редукции, но получает возможность проявиться в "разговоре». Поэтому метафора с готовностью открывается описанию в терминах общения и может быть определена, в духе М.М. Бахтина, как особая форма непреднамеренной диалогичности.

По Бахтину, любые два высказывания, "отдаленные друг от друга во времени и в пространстве, ничего не знающие друг о друге», могут вступить в диалогические отношения, если сопоставляются в смысловой плоскости тАФ не как вещи и не как лингвистические примеры, а будучи трансформированы в "мировоззрения», т.е. не в объектном, а в субъектном каВнчестве. Важно, чтобы между ними наметилась "хоть какая-нибудь смысловая конвергенция (хотя бы частичная общность темы, точки зрения и т.п.)». Эта последняя выступает как повод к общению, результативность которого зависит от

347

Рикер П. Живая метафора // Теория метафоры. М. 1990. С. 442.

Приложение. Разговоры о разговорах

251

исследователя-Влинтервьюера», выстраивающего "диалог». БуВндучи сосредоточен "имманентно внутри текста», диалогичесВнкий анализ в то же время разомкнут вовне: текст восприниВнмается "как бы некой монадой, отражающей в себе все и отражаемой во всем»348, содержащей в себе потенциальные ответы на любые вопросы, которые мы ей почтительнейше поставим349. Приводимые ниже "собеседования» классических литературных текстов, американских и российских, строятся именно таким образом и носят отчасти характер игры тАФ надо надеяться, небессодержательной, безусловно, неисчерпанной и незаконченной. Игра эта служила "мотором» исследовательВнской работы с американским материалом, с результатами которой читатель уже знаком. Игра помогала также ощущать эту работу повседневно как производство "неуниверсальноВнго», "местного» знания тАФ по определению спорного, открыВнтого обсуждению и развитию.

1. Из пира в мир. В. Ирвинг и Н.В. Гоголь

We dream тАФ it is good we are dreaming It would hurt us тАФ were we awake

E. Dickinson

He спи, не спи, художник, Не предавайся сну...

Б. Пастернак

В финале новеллы "Рип Ван Винкль» (1819) Вашингтон Ирвинг напоминает читателю о том, что очевидно и так: им был использован (спроецирован на местный американский материал) сюжет, издавна бытующий в разных культурах. Этот сюжет тАФ о неестественно продолжительном, волшебном сне героя тАФ возводим к древнему мифу, но сводим и к бытовоВнму анекдоту: о том, как некто проспал спьяну и попал в реВнзультате в конфузное положение. Сходную, двусмысленную по происхождению сюжетную схему мы обнаруживаем и в чуть более поздней повести Н.В. Гоголя "Коляска» (1835).

348 Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М, 1986. С. 44.

349 Сходный исследовательский жест применяется А.К. Жолковским: почему бы мс прочесть текст А с текстом Б в руках? тогда текст Б учиВнняет над текстом Л некое действие, структуры, им внутренне присущие, приходит ио взаимодействие (см.: Блуждающие сны, м,, I\'M; Zholkovski A. Text Countoi Гех1 Rereading Russian Literary History Stanford Stnnfonl University 1\'if\" 19У4)

252

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Эти произведения, насколько мне известно, никогда не сопоставлялись, хотя аналогии между творчеством Гоголя и творчеством Ирвинга находились без труда еще при жизни обоих писателей (Ирвинг приобрел популярность в России уже в 1820-х годах, и проза его самому Гоголю была достаВнточно хорошо знакома)350.

Обе вещицы носят демонстративно легкомысленный, "пуВнстячный» характер, но в обеих сквозь преобладающий комизм ясно слышатся лирические ноты боли, страха, сострадания. И неудивительно: опьянение, сон, греза тАФ расхожая метафора воображения, а воображение для человека, причастного исВнкусству, тАФ категория жизненная: это то, чего он и заложник, и счастливый обладатель, что выделяет его среди прочих людей и служит мостиком взаимопонимания.

Досужая, но насущная, практически никчемная, но драВнгоценная способность представлять то, чего нет, тАФ не она ли является предметом обсуждения (косвенного) в обеих истоВнриях? А если так, можно спрашивать дальше: чем отличаетВнся отмеченный даром воображения человек от других людей? Чем он привлекателен для них и чем подозрителен? Какие ожидания предъявляются ему и как он на них отвечает? Именно в этой плоскости мы и попробуем рассмотреть "пуВнстячки» российского и американского классиков.

Происходящее в обеих новеллах можно свести к условВнному инварианту:

1) В рамках обыденной, заурядной, "домашней» действиВнтельности выделяется некий персонаж тАФ носитель (комически сниженного) художественного дара.

2) Он оказывается особым образом отмечен, а именно: удостоен присутствия на дружеском пиру "героев», своего рода (опять же с учетом комического снижения) Олимпе, праздВннике воображения.

3) Опьянев, он погружается во вневременье сна, из коВнторого потом оказывается выброшен обратно в реальность, где вынужден иметь дело с последствиями своего самозабвения.

В этой сюжетной схеме нетрудно усмотреть метафору творческого акта: индивидуальный "улет» в сладко-компанейВнский мир воображения и затем возвращение к принципу реВнальности и социальной ответственности. Вслушиваясь в специфический резонанс, который эта метафора получает у

350 По крайней мере, один из рецензентов-современников сравниВнвал русского и американского писателей в пользу последнего. См. об этом: Николюкин А.Н. Литературные связи России и США. М.: Наука, 1981. С. 242-244.

Приложение. Разговоры о разговорах

253

американского и русского классиков, мы попробуем увидеть след (или предвосхищение) становящегося национально своеВнобразного литературного мифа.

Новелла Ирвинга, "старшая» по времени написания, была впервые опубликована в "Книге эскизов» (1819), где "в паре» с "Легендой о Сонной Лощине» представляла американскую тему на фоне явного преобладания европейских (британских) мотивов и образов. С тех пор именно эти два произведения традиционно выделяются в наследии Ирвинга-новеллиста как хрестоматийные шедевры, они открывают собой "канон» американской художественной классики, как бы ни оспариВнвался он в последние десятилетия.

...Итак, в голландской деревушке, как будто перенесенВнной целиком из Старого Света и прилепившейся к подножию американских Каатскильских гор, живет Рип Ван Винкль тАФ-одновременно маргинал и общий любимец. Нерадивый хоВнзяин и работник, безответственный муж и отец, он бездарен в практическом отношении, зато не чужд поэтической жилВнки: это проявляется в созерцательности, детской преданносВнти игре и любви к художественному плетению словес. НесконВнчаемыми историями "про духов, ведьм и индейцев» он развлекает тех, кто готов его слушать, тАФ деревенских детей и кумушек-домохозяек, охраняя по возможности свою бесВнпечную свободу от жениных настырных претензий. Оборона, впрочем, носит пассивный характер: Рипу нечего противопоВнставить "социальному давлению», кроме чувства юмора, терВнпения и по возможности частых побегов в зеленый лес.

Один из сквозных мотивов новеллы связан с контрастным освещением двух модусов общения, из которых один ассоВнциируется с социальной практикой, другой тАФ с органикой природного бытия. Деревенский, домашний мир для Рипа оглашен повседневными поучениями супруги (по удачному выражению критика, "Бедного Ричарда в юбке»), докучливо жужжащей ему о "лени, беспечности и о разорении, до коВнторого он довел собственную семью». Госпожа Ван Винкль использует язык как инструмент, самозатачивающийся в раВнботе: он "не только не притупляется от постоянного употребВнления, но, напротив, становится всей острей и острей». Ее неустанная многоречивость в "исторической перспективе» (не без иронии обозначаемой в новелле) выступает прообразом "логократии», которой суждено воцариться в послереволюциВнонной Америке. По возвращении в деревню двадцать лет спустя Рип попадает на предвыборный митинг, где слышит

254

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

разглагольствования в знакомой тональности, но на демоВнкратическом "новоязе»: "тощий, желчного вида субъект, карВнманы которого... битком набиты какими-то печатными афишВнками», вещает "о гражданских правах, о выборах, о членах Конгресса, о свободе, о Бэнкерс-Хилле, о героях 1776 года» и т.д. Активистский дискурс, "тиранию» которого представВнляла в семейном обиходе Рипа собственная супруга, теперь господствует в общесоциальном масштабе: "Вместо былой неВнвозмутимости и сонного спокойствия во всем проступали деВнловитость, напористость, суетливость».

Речевая стихия, близкая Рипу, прямо противоположна социальной риторике и более сродни языку природы. На упреки он отвечает вздохами и жестами (Влон пожимал плеВнчами, покачивал головой, возводил к небу глаза и упорно молВнчал»), а укрытие от призывов и инвектив находит если не в лесу351, то в "клубе мудрецов, философов и прочих деревенВнских бездельников». В этом товариществе болтунов, провоВндящем дни подле местного трактира, речи текут нетороплиВнво, вольно и безотносительно к практическому смыслу. "С какой торжественностью внимали они... неторопливому чтеВннию Деррика Ван Буммеля, школьного учителя, маленького и щегольски одетого ученого человечка, который, не запнувВншись, мог произнести самое гигантское слово во всем слоВнваре! С какою мудростью они толковали о событиях многоВнмесячной давности!» Слово ценимо здесь не как средство воздействия и не как контейнер с информацией, а как повод для глубокомысленных, туманных и бесполезных толкований, поэтому оно так легко замещается многозначно-неопределенВнным жестом. Местный патриарх Николас Веддер, восседаюВнщий у порога трактира с утра до вечера, все время передвиВнгаясь в тенек, служит соседям чем-то вроде солнечных часов. Свои умонастроения выражает без слов: попыхивая трубкой, он выпускает изо рта то короткие и сердитые клубы дыма, то легкие, мирные облачка, что толкуется окружающими как знак неодобрения или, напротив, сердечного согласия. НеподВнвижность и бессловесно-Влатмосферное» самовыражение делаВнют Веддера удивительно похожим... на Каатскильские горы, контур которых, также почти всегда окутанный дымками и туманами, высится над деревней и также служит предметом толкования (используется как барометр деревенскими куВнмушками).

351 Мир леса живописен, но таинственно молчалив: в нем есть звуВнки (например, "насмешливое» карканье ворон), есть отзвуки (эхо, втоВнрящее выстрелам охотника), но нет голосов.

Приложение. Разговоры о разговорах

255

Совершая челночные движения между домом, лесом и "клубом», Рип повсюду занимает позу созерцателя. То же можно сказать о литераторе-любителе Джеффри Крейоне, номинальном авторе "Книги эскизов», который маячит за спиной Рипа, и о литераторе-профессионале Вашингтоне Ирвинге, прикрывшемся маской Джеффри Крейона. Каждый из них ощущает себя "туристом», путешественником, в это приятное сообщество приглашен и читатель (ср. открываюВнщий новеллу, дружески нас "объемлющий» речевой жест: "Всякий, кому приходилось подниматься вверх по Гудзону, помнит, конечно...»).

Путешественник тАФ антипод домоседа. В глазах домоседа он всегда отчасти подозрителен, зато и любопытен, как чеВнловек, "видавший виды». За надежность его свидетельствова-ний, однако, не поручится никто, даже он сам352. "Во время путешествия, тАФ откровенно признается Джеффри Крейон, тАФ ...разнообразные материи перетряслись в моем сознании, как обыкновенно вещи в плохо упакованном дорожном сундуке, поэтому, когда я пытаюсь извлечь оттуда факт, я не могу определить, прочел ли я его, или услышал, или выдумал, и никогда не знаю сам, в какой мере достойны доверия мои собственные истории»353. Фантазия, слух, кажимость, живоВнписное впечатление, точно подмеченный факт на равных входят в состав опыта путешественника и смешиваются в общем потоке его рассказа. Как носитель правды-Влнебыли-цы», достойной разом и доверия, и недоверия, Рип стоит у начала американской сказовой традиции. "Пакт», предлагаеВнмый Ирвингом читателю, приглашает читателя к встречной, взаимоусловленной и "взаимовыгодной» игровой активности. Действительно ли затюканный чудак и бездельник оказалВнся однажды удостоен присутствия при богатырских игрищах собственных легендарных предков, первооткрывателей будуВнщей колонии Нью-Йорк, "рыцарственных» соратников ГенВнрика Гудзона? Действительно ли оживший миф принял его в себя как (почти) равного? Сам-то он верит, что был там, где был, и видел то, что видел. Образы, явившиеся его взору, выВнпукло зримы и причудливо странны: "у одного тАФ огромная голова, широкое лицо и крошечные свиные глазки; лицо друВнгого... состояло, казалось, из одного носа» и т.д. Но... подо-

352 Здесь можно вспомнить английскую поговорку: "lies like an eyeВнwitness» тАФ "лжет, как свидетель».

353 Irving W. History, Tales and Sketches. N.Y.: The Library of America. 1983. P. 221.

256

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зрительно не новы тАФ что ставит под вопрос не только "реальВнность» виденного Рипом, но и оригинальность его фантазии.

В иронической перспективе, выстраиваемой Ирвингом, получается, что чем дальше в лес, тем к деревне ближе, чем видение приватнее, тем оно обобществленнее. В итоге проВнвести четкую границу между коллективным воображаемым и индивидуальным вымыслом невозможно в принципе. Видел ли Рип что-либо "на самом деле»? или "всего лишь» видел сон? Если то был сон, он явно выплыл из глубин общинной памяти. Читатель узнает, между прочим, что группа причудВнливо одетых голландских моряков, обнаруженных Рипом в лесной лощине, в целом напоминала неоднократно виденную им "картину фламандского живопиiа в гостиной Ван ШайВнка, деревенского пастора, привезенную из Голландии еще первыми поселенцами». Имеется также ссылка на "бородаВнтые», всем в округе известные предания о посещениях команВндой Гудзона Каатскильских гор, а также многочисленные "достоверные свидетельства» местных историков на ту же тему. В свете этих мелких, но существенных деталей, неслуВнчайным образом проскальзывающих в рассказе, удивительное приключение Рипа начинает выглядеть производным, вторичВнным, отпечатанным с готового клише.

Мир воображения описывается у Ирвинга как игровой "баланс» общинного и индивидуального, постоянства (мотиВнва или мифа) и изменчивости (бесконечности вариаций). Баланс этот вполне органичен, не случайно его идеальным воплощением служит природный ландшафт. Тема изменчиВнвости возникает уже в первых строках новеллы, а само слоВнво "changeability» используется применительно к "смелому контуру» Каатскильских гор. Он вечно неизменен: его мгноВнвенно узнает проснувшийся Рип и за него потом цепляется взглядом как за надежный ориентир: "Там высятся Каатскиль-ские горы... а воттАФ те же холмы и долины, которые были тут испокон века». Но вид горной цепи и вечно изменчив: "всякое время года, всякая перемена погоды, больше того тАФ всякий час на протяжении дня вносят изменения в волшебВнную окраску и очертания».

Изменчивость царит повсюду: в природе, где носит капВнризно-хаотический (атмосферные явления) или цикличный характер (Рип засыпает осенью, в сумерки, а просыпается весенним утром), тАФ в индивидуальной жизни (естественное старение354), тАФ в общественной истории. Любопытно, одна-

Приложение. Разговоры о разговорах

257

ко, что историческая новизна, громогласно и напористо о себе возвещающая, при ближайшем рассмотрении начинает напоВнминать перелицованное старое. Так, привычное "румяное лицо короля Георга III» на вывеске перед деревенской госВнтиницей проснувшемуся Рипу предстает странно изменивВншимся: "Красный мундир стал синим со светло-желтой отВнделкой; вместо скипетра в руке оказалась шпага; голову венчала треугольная шляпа, и внизу крупными буквами было выведено Генерал Вашингтон». Откуда Рипу знать, что он, пока спал, превратился из голландца и подданного британсВнкой короны в американца, гражданина свободной республиВнки? Заблуждение его может, кстати говоря, иметь вполне прозаическое и материальное основание: скорее всего для изготовления новой вывески использован старый трафарет (в американском быту описываемого времени это было общим правилом), благодаря чему монарх трансформировался в преВнзидента. "Революционное» изменение принимает, таким обВнразом, вид поверхностного маскарада тАФ авторская ирония направлена в адрес не только не вполне проснувшегося Рипа, но и отечественных патриотов, спешащих оповестить всех о небывалой новизне всего американского. В мире, каким его описывает Ирвинг, нет ничего совершенно неизменного и ничего совершенно нового, нет "стопроцентно» вымышленВнного и нет безусловно всамделишного, исключительно индиВнвидуального или всецело обобществленного. Любое явление развертывается в двусмысленно-нейтральном, промежуточном пространстве и именно в нем, в порядке игры, осваивается искусством тАФ в помощь человеку.

На фоне принципиальной расплывчатости, неопределенВнности происходящего обращает на себя внимание не только наблюдательность героя Ирвинга, но и исключительная цепВнкость его памяти о себе, прочное ощущение личностной иденВнтичности. Очнувшись от двадцатилетнего сна на зеленом пригорке, он мгновенно припоминает "все происшедшее с ним перед тем, как он задремал»: и обязательства перед сварВнливой супругой, оставленной в деревне, и пирушку, которой был свидетелем в горной котловине, и нехитрую свою собВнственность (собаку и ружье). Правда, то, что он помнит, плохо

354 С потоком необратимых изменений тАФ энтропических, разрушиВнтельных, над которыми ни один человек не "астен, тАФ связаны в но-

велле обертоны потенциально трагического звучания, в основном соВнсредоточенные во второй части: новый дробовик Рипа непостижимым образом превращается в ветхую, изъеденную ржавчиной рухлядь, а сам он из молодого, полного сил мужчины тАФ в седого старика, свой благоВнустроенный дом находит пустым и заброшенным, круг друзей тАФ безвозВнвратно рассеянным.

9. Заказ № 1210.

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

сочетается с тем, что он видит, тАФ именно это вызывает чувВнство растерянности, достигающее пика в деревне, когда неВнузнаваемые односельчане, в свою очередь, отказываются опоВнзнать пришельца и ставят его в тупик вопросами, лишенными, на его слух, смысла: "Кто же вы тАФ федералист, демократ?» Вот когда бедняга Рип вплотную приближается к отчаянноВнму состоянию самопотери: "Вчера вечером я был настоящий, но я провел эту ночь среди гор, и... все переменилось, я пеВнременился, и я не могу сказать, как меня зовут и кто я таВнкой». Впрочем, и здесь он вскоре находит тАФ притом сам! тАФ выход из затруднения. Как? Вспомнив себя в дочери, чьи гоВнлос и внешность, даже изменившиеся с годами, пробуждают в нем "вереницу далеких воспоминаний», и узнав себя в сыне и никогда не виденном внуке, т.е. как бы в собственном буВндущем. Капризами опыта, протяженностью пространства, течением времени разные ипостаси личности разделены, но памятью и воображением они соединимы. Эту "услугу» тАФ прозревание постоянства сквозь множественность и родства сквозь отчужденность тАФ оказывает человеку искусство, что, подчеркивает Ирвинг, во всех смыслах слова дорогого стоит. Побалансировав на грани нешуточно-трагической развязВнки, сюжет выруливает к "хеппи-энду» в духе слегка ирониВнческой апологии художника: его статус в утилитаристски настроенной культуре проблематичен, но, при условии "верВнного» направления сил, гарантирован и даже завиден. Не один Ирвинг жаловался на враждебность рыночного окружения к "бесполезным» усилиям воображения. "Поглощенные полиВнтикой или занятые бизнесом, тАФ пишет он о своих соотечеВнственниках, тАФ лишь немногие могут противостоять этим мощным стимулам ума и найти досуг, чтобы предаться боВнлее изящным литературным занятиям, требующим покойной сосредоточенности, созерцательной вдумчивости, без которых невозможно открыть истинные принципы красоты и соверВншенства в творчестве»355. Намеченное здесь противопоставлеВнние социальной практики и царства воображения кажется непреложным, так же как для Рипа Ван Винкля противопоВнставление дома и леса. Но на поверку особой жесткостью антитеза не отличается. С одной стороны, писатель боится, что искусство его будет "запятнано» рынком, с другой тАФ пытается утвердить себя на нем как продающий свои услуги

Приложение. Разговоры о разговорах

259

355 Цит. по: Anteyles P. Tales of Adventure and Enterprise. W. Irving and the Poetics of Western Expansion. N.Y.: Columbia University Press, 1990. P. 61.

профессионал, чувствующий рыночный запрос и умело на него отвечающий.

Герой одного из скетчей тАФ британский литератор УильВням Роско тАФ привлекает внимание повествователя именно тем, что смог осуществить труднодостижимый "союз коммерции и интеллекта». Пример англичанина, заявляет при этом Ирвинг-Крейон, особенно важен для "граждан молодой и деловитой страны, где литература и изящные искусства должны произВнрастать бок о бок с более грубыми побегами повседневной необходимости», опираясь в своем росте "лишь на краткие часы и промежутки, украденные у более практических заняВнтий». Жизненная ситуация литератора Роско (который, не замыкаясь "в садах мысли и элизии воображения», склонен путешествовать по "проезжим и столбовым дорогам жизни») далека от идиллии, но и по-своему завидна. Принадлежа раВнзом и практическому, и художественно-умозрительному миру, посещая "наездами» то тот, то другой (по принципу "и... и», а не "или/или»), он имеет как бы двойную страховку от неВнизбежных в жизни неудач: "такой человек, как Роско, не зависит от капризов фортуны... Он независим от окружаюВнщего его мира»356.

Рипа Ван Винкля можно сравнить и с Роско, и с ИрвинВнгом в том отношении, что он удачно (правда, только на стаВнрости лет) находит свою нишу на обочине динамичного мира практиков и заключает с ним соглашение на условиях, вполне выгодных для себя. Специфический "товар», предъявляемый к общественному обмену литератором, можно определить словами поэта (Р. Фроста): "momentary stay against confusion». Это, иначе говоря, эффект временной (momentary) исключенВнноетДв из суеты и стремительности практического бытия, иллюзия чудной неизменности, сладостного постоянства. В глазах односельчан Рипа его рассказ о двадцатилетнем волшебном сне любопытен, но сомнителен, а выборы в КонВнгресс тАФ куда "более важное дело». Рассказ тем не менее востребован, причем одними тАФ как информация, другими (большинством) тАФ как приятное развлечение. В порядке комВнпенсации за утраченное во сне время Рип оказывается "аВндельцем культурного капитала, который "не хуже» капитала финансового и социального тАФ даже и в смысле обеспечения в старости. По-прежнему беззаботный холостяк, не связанВнный собственностью, хозяйством и делом-бизнесом, герой

356 Irving W. History, Tales and Sketches. N.Y.: The Library of America. 1983. P. 754, 756.

■\" ~~

260

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

становится предметом общего уважения. Один из патриархов деревни, свидетель и живая летопись "довоенных времен», он снова и снова рассказывает свою историю, всякий раз нахоВндя новых слушателей среди приезжих. Противоречие между склонностью "художественной натуры» и требованиями обВнщественной среды разрешается за счет уютной адаптации первой ко второй.

Место литератора видится Ирвингу на досуговой обочиВнне практической жизни, с которой художественный вымысел сожительствует в рамках взаимоудобного компромисса. ЛиВнтература готова дать людям то, что они яснее всего ощущаВнют как потребность и готовы опознать как привлекательный товар: полезное знание и/или удовольствие. Художественное произведение замечательно тем, что предоставляет каждому то и/или другое по желанию, а в качестве "бонуса» тАФ дополВннительную терапевтическую услугу: освобождение от стресВнса, вызванного непосильной быстротой и радикальностью жизненных перемен.

Если в новелле Ирвинга с самого начала акцентирован мотив изменчивости, изменяемости жизни, то в преамбуле "Коляски» доминирует противоположный акцент: дремотная застылость, вязкая неизменность российского быта. Уездный городок Б., наблюдаемый, как и голландско-американская деревушка у Ирвинга, глазами проезжающего (ВлКогда, бываВнло, проезжаешь его и взглянешь...»), оставляет впечатление постоянства, не радующего, а скорее раздражающего глаз: "скучно, кисло, нехорошо, глупо...» На улицах только "серьВнезные морды» дородных животных, которых "городничий называет французами». Человеческая плоть в городском ланВндшафте выглядит такой же косной и малоодушевленной: один из упоминаемых в тексте помещиков едва отличим от мучВнных мешков, самая разительная примета другого тАФ короткие руки, несколько похожие на "два выросшие картофеля». О городничем сказано, что он имеет обыкновение спать не тольВнко "тотчас после обеда», но и "решительно весь день: от обеда до вечера и от вечера до обеда».

Обобщая, можно сказать, что жизнь в городке Б. есть сон тАФ тяжелый, "мертвецкий», без сновидений, тАФ не инобыВнтие, а небытие духа. "Во всякое время»357 здесь происходит

Приложение. Разговоры о разговорах

261

одно и то же, а потому тАФ не на что смотреть, нечего и неВнкому показать.

Изменение в жизнь городка вносит явление кавалерийсВнкого полка. "Страсть» и "нежность» к мундиру, едко высмеВнянная Александром Андреевичем Чацким как неизбывная в русской культуре, с мягкой иронией подразумевается здесь и Гоголем. Стоит в городке показаться военным, как проявлеВнния жизни в нем становятся стократ "занимательнее» и зриВнмее: "низенькие домики часто видели проходящего мимо ловВнкого, статного офицера...»; "помещики... начали приезжать почаще в уездный городок, чтобы видеться с господами офиВнцерами». А чего стоят вдруг замечаемые теперь тАФ и на рынВнке, и в переулке, и на лобном месте, и решительно "во всех местах» тАФ усы: знак мужской доблести, бодрости и, если угодВнно, бодрствования.

Главный герой гоголевской "Коляски» чем-то напоминаВнет Рипа: никчемно-бездельный барин, не чуждый эстетского изыска (упоминаются, в частности, вызолоченные ручки к дверям и ручная обезьяна для дома). Пифагор Пифагорович Чертокуцкий непохож на прочих замшелых помещиков хотя бы тем, что на него падает далекий отсвет героического проВншлого, связанного с военной службой, тАФ и не в "пехунтарии», а в кавалерии! Как Рип в лощине, он оказывается удостоен приглашения на пир с господами офицерами (ВлКроме него были на обеде у генерала несколько и других помещиков, но об них нечего говорить»).

Генеральский обед по меркам провинциального городка Б. представляет событие героического, былинно-мифологическоВнго масштаба. Уже описывая подготовку к обеду, повествоваВнтель прибегает к богатырским гиперболам: "стук поваренных ножей на генеральской кухне был слышен еще близ городсВнкой заставы. Весь рынок был забран совершенно для обеда» и т.д. Сам обед характеризуется посредством торжественного, "гомерического» перечисления, где главное тАФ не детали, а сам эпический ритм: "осетрина, белуга, стерляди, дрофы, спаржа, перепелки, куропатки, грибы... бездна бутылок, длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный летний день, окна, открытые напролет, тарелки со льдом на столе, отстегнутая последняя пуговица у господ офицеров358, растреВнпанная манишка у "адетелей укладистого фрака, перекрест-

357 Это состояние запечатлено в безлично-безнадежной констатации: в лавочках на площади "всегда можно заметить связку баранков, бабу в красном платке, пуд мыла, несколько фунтов горького миндалю, дробь

для стреляния, демикотон и двух купеческих приказчиков, во всякое время играющих около дверей в свайку».

358 Неоднократно упоминаемые расстегнутые мундиры генерала, полковника и даже майора тАФ "так что видны были слегка благородные

262

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ный разговор, перекрываемый генеральским голосом и залиВнваемый шампанским, тАФ все отвечало одно другому» (курсив мой. тАФ Т.В.). Обобщающая фраза подчеркивает цельность и гармонию пиршественного действа, пиком которого оказываВнется столь же четко акцентированный эстетико-эротический момент: прихлебывая кофе и попыхивая трубочками, госпоВнда офицеры выходят на крыльцо. "Вот ее можно теперь поВнсмотреть, тАФ сказал генерал. тАФ... Вот вы увидите сами». ДаВнлее тАФ на целый параграф тАФ следует описание коллективного и соучастного любования красавицей-кобылой: "Генерал, опуВнстивши трубку, начал смотреть с довольным видом на Агра-фену Ивановну. Сам полковник, сошедши с крыльца, взял Аграфену Ивановну за морду. Сам майор потрепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие пощелкали языками».

Обстоятельное рассматривание статей красавицы Аграфе -ны Ивановны именно и дает возможность счастливому госВнтю Чертокуцкому впервые проявить себя, обнаружить свою адекватность моменту и избранному сообществу. "Очень, очень хороша. А имеете ли, ваше превосходительство, соотВнветствующий экипаж?» Вопрос задан вполне бессмысленный, на что генерал и реагирует мгновенно: "Экипаж?.. Да ведь это верховая лошадь». Но в том-то и дело, что слово "соответВнствующий»359 употреблено Чертокуцким не в буквальном смысле и к лошади отношения почти не имеет: оно означаВнет здесь тАФ "отвечающий» ладу, строю, гармонической приятВнности, т.е. эстетической природе ситуации. Позже, на уточВнняющий вопрос генерала, действительно ли покойна коляска, Чертокуцкий ответит: "Очень, очень покойна; подушки, ресВнсоры тАФ это все как будто на картинке нарисовано». И здесь налицо явный алогизм: живописность рессор никак не харакВнтеризует их в смысле "покойности» тАФ говорящим подразумеВнвается опять-таки соответствие целостному образу коляски (тому же, кстати, служит и упоминание о предыдущем ее "адельце, который был, как оказывается, друг Чертокуцко-го и "редкий человек, товарищ моего детства, с которым бы вы сошлись совершенно»). Чертокуцкий по-хлестаковски увлекается самозабвенным сочинительством, присовокупляя к верховой лошади "соответствующий» экипаж, к экипажу "соответствующий» коллективный обед, а там еще и показ "кое-каких статей» хозяйства (ВлГенерал посмотрел и выпус-

подтяжки из шелковой материи» тАФ обозначают особенность случая: высокую степень наслаждения, неформального довольства.

359 В несколько иной форме это выражение уже фигурировало на предыдущей странице повести: "...все отвечало одно другому».

Приложение. Разговоры о разговорах

263

тил изо рту дым») и, наконец, в качестве апофеоза показ красавицы-жены (ВлМне очень приятно, тАФ сказал генерал,

поглаживая усы»).

В связи с приглашением всех на завтрашний обед, т.е. обещанием продолжения братско-пиршественной идиллии, статус Пифагора Пифагоровича в компании резко повышаВнется: господа офицеры "с своей стороны как-то удвоили к нему свое расположение... Чертокуцкий выступал вперед как-то развязнее, и голос его принял расслабление: выражение гоВнлоса, обремененного удовольствием». Светлый и сладкий образ завтрашнего дня для него самого в этот момент уже осязаемо реален тАФ он заранее заказывает "в голове своей паштеты и соусы».

При всей заурядности перед нами в этот момент тАФ поэт, вдохновенно творящий прекрасный образ. Образ, который тАФ что важно отметить! тАФ не является ему в порядке индивидуВнального созерцания, а вырастает в соучастном задушевном общении. В таком понимании способа и принципа действия творческого воображения Гоголь не одинок в русской традиВнции. К примеру, Л. Толстой в трактате "Что такое искусстВнво?», в некотором роде итоговом для развития русской эстеВнтической мысли позапрошлого столетия, описывает работу воображения именно как праздник общения: "Всякий радуВнется тому, что другой испытывает то же, что и он, радуется тому общению, которое установилось не только между ним и всеми присутствующими, но и между всеми теперь живуВнщими людьми, которые получат то же впечатление»360. ЦенВнность, освященная взаимопониманием, воплощается в проВнизведении искусства, но и неудержима в его границах: она ищет воплощения "расширенного», непосредственно жизненВнного. "Последствие истинного искусства есть внесение нового чувства в обиход жизни, как последствие любви жены есть рождение нового человека в жизнь»361.

Итак, осевым моментом в композиции новеллы Гоголя оказывается именно тот, когда "новорожденный поэт» ЧерВнтокуцкий в порыве хвастовства, вдохновенного восторга и умиленного расположения к окружающим обещает явить им чудо-коляску, тАФ можно сказать, коляску-символ всего, что ни есть в жизни лучшего, необычного, великолепного.

Вдохновенно-самозабвенная греза вырождается, увы, в тупой сон (с репейником в усах), на выходе из которого ге-

360 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1983. Т. 15.

С. 175.

361 Там же. С. 195.

264

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

рой все еще убежден в реальности пригрезившегося: "А обед, что ж обед, все ли там как следует готово?» В воображении он уже осуществил в своем домашнем мире (где он тАФ не безответственный приживала на манер Рипа Ван Винкля, а облеченный ответственностью хозяин-распорядитель) желанВнную метаморфозу, но в реальности-то она и не начиналась. Поэт-сновидец оказался пленником собственного дара, тАФ вина за не свершившуюся в мире перемену ложится на того, кто о ней опрометчиво объявил.

Эйфорическое самозабвение мстит за себя сокрушительВнным конфузом. Коляска, столь великолепная во сне, наяву предстает как "самая неказистая», "самая обыкновенная», "ничего нет особенного» и даже "просто ничего нет». А сам создатель грезы, бессильной осуществиться, выставлен на общее обозрение в бесконечно жалком, униженном виде: "в халате и согнувшийся необыкновенным образом». Поза красВнноречиво выражает то, что было объявлено только что через лакея: "меня нет».

При всей курьезности ситуация выглядит высокотипичВнной как раз в интересующем нас отношении. Жизненное значение и учительскую ценность слова русская литературВнная традиция тАФ точнее, читательские ожидания, ее косвенВнно формирующие, склонна была трактовать с буквализмом, разом и возвышавшим, и обескураживавшим литератора.

Русская публика желает, с раздражением писал Салтыков-Щедрин, "чтобы писатель действовал на нее посредством живых образов»362, доверчиво ожидает чудесного тАФ по щучьВнему "велению», по словутАФ преобразования жизни. Не менее ироническое замечание отпускает Достоевский по поводу писем, получаемых им во множестве "от совсем незнакомых людей с просьбами заняться их делами, поручениями (удиВнвительными по разнообразию их), но главное, приискать места занятий, службы и даже государственной службы. \"Вы, дескать, правдивый, добрый и искренний человек, это видВнно по всему тому, что Вы сочинили, а потому-де сделайте и для нас доброе дело тАФ доставьте место и т.д.\"»363. В этом случае особенно видно, что в литераторе читатель предпоВнлагает "действенность» не по причине его, скажем, общеВнственной "иятельности, а на основании "избраннических»

362 Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч. В 20 т. М.: Худож. лит., 1965. Т. 6. С. 320.

363 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л.: Худож. лит., 1988. Т. 30. С. 39.

Приложение. Разговоры о разговорах

265

нравственных свойств, проявляющихся в сочинениях, но ими не ограниченных.

Человек, дерзнувший взяться "за серьезное дело искусстВнва... должен быть святой человек и учитель добра»тАФ это утверждал Лев Толстой, ссылаясь опять-таки на мнение "шиВнрокого читателя» (на характерные недоумения простых люВндей: "Почему так возвеличили Пушкина?» тАФ ведь он "не был богатырь или полководец», не был и "святой человек», а "вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные»364).

В зеркале, как бы встроенном в собственное произведеВнние, русский писатель нередко представлял себя со стороны глазами аудитории, чье наивное доверие или жажда веры подвигали (провоцировали?) его к приятию на себя явно непосильной миссии. Художественная речь, независимо от ее содержания, прочитывалась как акт обещания тАФ обязываюВнщего и тем более ответственного, что речь шла не об обещаВннии удовольствия только, а тАФ Правды, Дела или Чуда, так или иначе тАФ преображения. Невыполненное обещание восприниВнмалось как позор на голову обещавшего, разоблачение его как "всего лишь» художника, а не избранника, вольно и невольВнно ответственного за свершение (а равно и несвершение) общей судьбы.

Примеры, иллюстрирующие это, из русской литературной традиции можно черпать почти наугад. К примеру, "подпольВнный человек» Достоевского явно принадлежит племени пиВншущих, тех, кто любит спасаться в воображении "во все выВнсокое и прекрасное», причем и способ, и вектор работы его воображения выглядит весьма характерно: "я слепо верил тогда, что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстояВнтельством все это вдруг раздвинется, расширится; вдруг предВнставится горизонт соответственной деятельности, благотворВнной, прекрасной и, главное, совсем готовой (какой именно, я никогда не знал, но главное, совсем готовой), и вот я выВнступлю вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке»365. Речь "подпольного» перед проституткой Лизой исключительно "литературна», строится из эстетичесВнки цельных картинок-образов: он сам чувствует, что говорит "точно по книге», притом сознавая цинически, что "самая книжность может еще больше подспорить делу»366. СочиненВнная идиллия переворачивает простую, доверчивую душу Лизы

364 Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 15. С. 309, 187.

365 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч. Т. 4. С. 492тАФ493. >*> Там же. С. 525.

266

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Приложение. Разговоры о разговорах

267

с легкостью, неожиданной даже для самого сочинителя: "То-то девственность-то! тАФ комментирует он. тАФ То-то свежесть-то почвы!» Кажется, цель достигнута, тАФ но нет, логика разВнвития эстетического акта a la Russe предполагает (вспомним Толстого!) внесение "нового чувства в обиход жизни». В порыВнве благородного самозабвения герой приглашает Лизу к себе. И вот как рисуется iена ее прихода: "Я взглянул, обмер со стыда и бросился в свою комнату. Там, схватив себя обеими руками за волосы, я прислонился головой к стене и замер в этом положении». Точно как Чертокуцкий перед офицерами, да и подоплека та же: драма обманутого доверия, неисполВнненного обещания, несоответствия высоте (невозможной?) тобою же изреченного слова.

Рудин у Тургенева тАФ другой пример литераторствующего героя, наделенного даром слова и живым воображением. "РуВндин "адел едва ли не высшей тайной тАФ музыкой краснореВнчия. Он умел, ударяя по одним струнам сердец, заставлять смутно звенеть и дрожать все другие. Иной слушатель, поВнжалуй, и не понимал в точности, о чем шла речь; но грудь его высоко поднималась, какие-то завесы разверзались перед его глазами, что-то лучезарное загоралось впереди»367. И здесь рядом с художником слова, как бы в органическом симбиоВнзе с ним, является доверчиво внемлющая душа тАФ образцовая русская читательница, олицетворенная Публика368. И опять героя "заносит»: опьянившись собственными речами, он объясняется Наталье в любви, таким образом взваливая на себя моральное обязательство, которому соответствовать не в силах. Следующая глава романа застает Рудина на большой дороге, в плохонькой рогожной кибитке и едва ли не в позе Чертокуцкого: он сидит, "понурив голову и нахлобучив коВнзырек фуражки на глаза», тАФ с виду бесчувственный, будто дремлющий человек, погруженный в позор и горечь жизненВнного поражения. "Слова, все слова! дел не было!» тАФ судит и уязвляет он сам себя в эпилоге, в разговоре с Лежневым. Тот, пытаясь утешить, полувозражает: "Да, но доброе слово тАФ тоже дело...» "Рудин посмотрел молча на Лежнева и тихо покачал головой»369. Нет, в русском опыте единство слова и дела толВнкуется с буквализмом требовательным и бескомпромиссным.

367 Тургенев И.С. ПСС: В 30 т. М.: Наука, 1981. Т. 3. С. 229.

368 "Пробуждение» и преображение русской женщины воспринимаВнлось в XIX в. как аналог широкого преобразования социальной среды в целом тАФ ср. ниже разбор этого мотива у Чернышевского.

369 Тургенев И.С. Цит. соч. С. 319.

Гостевание на пиру воображения в любом случае не проВнходит даром, но американская и русская трактовки этой темы обнаруживают, как видим, характерные различия. "По-амеВнрикански» игра художественного вымысла ассоциируется с путешествием, индивидуальным перемещением в пространВнстве, сменой и умножением точек зрения тАФ "по-русски» она же предполагает "ревизию» данных опыта в свете абсолютВнной и бесконечно требовательной нравственной нормы. ГеВнрой Ирвинга сравнительно легко адаптируется в меняющемВнся мире тАФ герой Гоголя, отвечая за несвершенное изменение, сгибается под бременем ответственности и вины. Состояние отчаянного унижения, раскаяния, стыда может, впрочем, рассматриваться и как отчасти позитивное: необходимый, хоть и болезненный, этап нравственного самопреобразования, услоВнвие и возможность возрождения к новой жизни370.

В рамках американской (Влрыночной») модели культуры, предписывающей литератору скромную роль посредника, торговца специфическим товаром, и русской (Влмифолого-эс-хатологической»371), возлагающей на него же ответственность за реализацию утопии на земле, институт литературы восприВннимается по-разному. В первом случае за исходное принят мир, где нет ничего более постоянного, чем изменения: с пеВнременчивостью, относительностью как фактом социальной жизни художник вынужденно имеет дело, так или иначе к нему приспосабливаясь. Во втором в качестве исходной норВнмы принимается неизменность, а перемена мыслится как проВндукт творческого чуда, причем перемена именно тотальная: не частичный сдвиг, а полное преображение372.

370 Евангельский эпиграф к "Братьям Карамазовым» воспринимается как своего рода "формула» этой ответственной метаморфозы: "Если пшеВнничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умВнрет, то принесет много плода». У американцев, современников ДостоевВнского, к примеру Уитмена или Торо, эта аллюзия и соответствующий образ используются часто, но ни один не делает акцента на страдании, сопровождающем "смерть» зерна. Обобщая, литературовед Д. Гофман говорит об идее "возрождения без смерти» как о "великой американской комической возможности» {Hoffman D.G. Form and Fable in American Fiction. Oxford; London: Oxford University Press, 1965. P. 210). В русской традиции новая жизнь покупается именно и не иначе как ценой личной жертвы, мученичества, тотального самоотречения: жалкий и комический образ Чертокуцкого, замершего "под кожею коляски» в позе зародыша, исполнен очевидно неоднозначного символического смысла.

371 Успенский Б.А. Избранные труды: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 417.

372 В этом смысле характерен упрек, предъявляемый, например, Д. Андреевым протестантской культуре: отказ от требований аскетичес-

268

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Воплощение художественной грезы предполагаеттАФ в перВнвом варианте тАФ временное выпадение из активизма практиВнческой жизни, отдохновение от постоянного стресса изменВнчивости. Во втором тАФ это вещий сон, долженствующий стать явью и не предуготовляющий только к новой жизни, но вполне буквально ее собой открывающий. Наивный, пасВнсивный, потребительский характер читательских ожиданий, выраженный в этих двух случаях по-разному, воспринят пиВнсателями как вызов, стимул, но также и ограничение творВнчества.

Пифагор Пифагорович Чертокуцкий тАФ он пускай бы меньше фантазировал и спал, а более ответственно вел хоВнзяйство! Это же предписание, предъявленное себе Н.В. ГоВнголем (и разве только им одним?), оборачивалось отречениВнем от эстетики и сознательно жертвенной творческой судьбой. Готовность удовлетворить желания читателя в американском варианте также оборачивалась жертвой: почти все американВнские классики, если вдуматься, тАФ авторы единственной книги, длительная и плодотворная творческая эволюция выглядит среди них исключением. Быть заложником "обломовского» отвлеченного прекраснодушия и тАФ торопливо-деловитой торВнговой практики в каком-то смысле одинаково нелегко.

2. Общение "в высшем смысле». Г. Торо и Ф. Достоевский

Только речь, которая превосходит письмо, вбирая его в себя, может освоВнбодить человеческое выражение от лжи, ему заведомо присущей.

Т. Адорно

Отправным пунктом сравнения пусть послужат два отъезда и две точки начала "новой жизни». В 1845 г. утром 4 июля, в День независимости США, двадцативосьмилетний Генри Торо, начинающий прозаик, известный в кругу бостонских интеллектуалов радикальным нонконформизмом, нанял поВнвозку и перевез пожитки на берег Уолденского пруда в не-

кой духовности и оправдание мирского начала в ней приводили, с его точки зрения, к тому, что "у самого мирского начала отнимались перВнспективы его преобразования и просветления» (Андреев Д. Роза мира. М., 2001. С. 403).

Приложение. Разговоры о разговорах

269

скольких милях от городка Конкорд. Там, в собственноручно отстроенной хижине, он поселился и прожил следующие два года два месяца и два дня в размышлениях, наблюдениях за природой и не очень обременительных хозяйственных трудах. В 1849 г. в ночь на Рождество Христово двадцативосьмиВнлетний Федор Достоевский, подающий надежды писатель, осужденный за участие в политическом кружке и накануне высочайше помилованный из смертников, был закован в канВндалы и отправлен в санях по этапу к месту заключения. СлеВндующие четыре года он провел в Омском остроге, в трудах (подневольных и, сравнительно с Торо, неизмеримо более тяжких), наблюдениях за тюремным бытом и размышлениях. И в том, и в другом случае спустя десяток лет в свет выйдет книга тАФ "Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) и "ЗаписВнки из Мертвого дома» (1861). Обе балансируют на грани доВнкументального (автобиографического) и художественного письма. Обе представляют пережитое с впечатляющей силой подробностей, тАФ неудивительно, что ранними читателями они воспринимались как "натуралистические»: этюды жизни на лоне природы, очерки жизни отверженных. Ни та, ни друВнгая, впрочем, не являются документальной хроникой тАФ на это указывает хотя бы то обстоятельство, что временной срок в обоих случаях сжат до символического годового цикла, а Я повествователя ощутимо дистанцировано от Я автора (у ДоВнстоевского эта фигура получает даже особое имя тАФ Александр Петрович Горянчиков).

Своеобразие стиля обоих произведений определяют осоВнзнанно личный ракурс восприятия изображаемых явлений и активность их осмысления. Несмотря на пространность, в них нетрудно разглядеть признаки жанра эссе, старого и вместе с тем нового, как раз в середине XIX в. начинающего жить бурной жизнью, на острие обновления и философской кульВнтуры, и поэтики художественной прозы (достаточно упоВнмянуть в связи с этим имена Карлейля и Эмерсона, Кьерке-гора и Ницше). В контексте формирующейся традиции субъективного (или "практического», по Торо) философствоВнвания "лесные» и "тюремные» записки, при всей их непохоВнжести, открываются сравнению.

В обоих случаях читателю предлагается "опыт» (essai) тАФ во всех значениях этого слова. Опыт человека, который реВншил добраться до "сути», "сердцевины» жизни (буквально, у Торо тАФ до "костного мозга»: "the marrow of life»), для чего напряженно вглядывается в обстоятельства собственного суВнществования, в переживания и впечатления, вплоть до мель-

270

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

чайших. "Я ушел в лес, тАФ читаем мы в главе "Где я жил и почему», тАФ потому что хотел жить разумно (I went to the woods because I wanted to live deliberately)». Слово "deliberately» (от лат. deliberatio, deliberare), в отличие от слова "разумно», употребленного в русском переводе, подразумевает не соВнответствие норме, не пребывание в истине, а процесс ее исВнкания, обсуждения, взвешивания-обдумывания с разных поВнзиций. Речь, таким образом, идет не о "разумном», а о высокорефлексивном стиле жизни, которая силится себя осоВнзнавать на каждом шагу, в каждый данный момент, в кажВндой частности. В значительной мере это применимо и к геВнрою-повествователю Достоевского. Кульминация процесса поиска в обоих случаях тАФ нравственно-духовное самопреобВнразование личности, своего рода новое рождение. Впрочем, о природе этой метаморфозы и Торо и Достоевский предпоВнчитают не говорить прямо: эта тема скорее прослеживается в обоих текстах как подводное течение.

На фоне принципиальной близости тем ярче проступают различия. Хотя бы уже то, самоочевидное, что выход из "норВнмального» социального уклада предпринят героем "Уолдена» добровольно, а герою "Записок» грубо навязан. В первом слуВнчае индивид сам ставит себя, а во втором насильственно поВнставлен в остроэкспериментальную, пороговую ситуацию: он оказывается на обочине общества, лицом к лицу с тем, что обозначается символически как Другое. Выживание на "граВннице» сопряжено с физическими трудностями (в обеих книВнгах они обсуждаются подробно, хотя степень их тяжести, раВнзумеется, несравнима), но очевидно, что главное не в них, а в подразумеваемом обстоятельствами духовном "вызове»: в необходимости потерять себя в прежнем качестве, чтобы обВнрести в новом. "Пока мы не потеряемся тАФ иными словами, пока мы не потеряем мир, тАФ мы не находим себя» тАФ так реВнзюмирует свою ситуацию герой Торо. Достоевский, характеВнризуя статус повествователя в своей книге, предлагает формуВнлировку, не менее драматическую: "Личность моя исчезнет. Это записки неизвестного»373. В обоих случаях речь идет об освоении новой системы общения, учреждении нового разгоВнвора, обучении новому языку. Кто же выступает учителем?

Американец в XIX в. определял себя как человек, доброВнвольно отвергший старосветский социальный уклад, сложивВншийся и слежавшийся, и вставший одиноко перед лицом

373 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч. Т. 28, кн. 1. С. 349.

Приложение. Разговоры о разговорах

271

девственной природы: именно она фигурировала в американВнском культурном воображении в роли значимого Другого. При этом всячески подчеркивалось отличие натуры Нового СвеВнта тАФ ее громадности и первозданной, необузданной мощи тАФ от европейской, давно и постепенно прирученной, одомашВнненной. Американская природа (wilderness) ошеломляла диВнкорастущим изобилием и пугала равнодушной отрешенносВнтью от человеческих, сравнительно мелких масштабов и забот. Своей не поддающейся "дрессуре» безмерностью она бросаВнла цивилизации состязательный вызов, на который нельзя было не ответить, хотя и победить тАФ- заведомо невозможно. Такой роман, как "Моби Дик», такую поэму, как "Листья травы», трудно представить в контексте британского или французского культурного опыта тАФ зато уместна аналогия с опытом русской культуры, где присутствие громадного, перВнвобытной энергии исполненного пространства (Влдикого поля») столь же ощутимо.

Природа в американском культурном опыте тАФ предмет напряженно-двойственного отношения. С начала колонизаВнции континента, но особенно ощутимо в ходе покорения "границы» она тАФ предмет азартного присвоения, временами напоминающего грабеж, и в то же время тАФ воплощение "возВнвышенного», источник транiендентных смыслов. Страх и надежда, жадность и удивление, романтическая греза и патВнриотическая гордыня тАФ эти противоречивые переживания для американцев тесно связаны с Природой как символическим

началом.

Аналогичную нишу в русском культурном воображении занимал "Народ» тАФ важнейший из "естественных ресурсов» нации, предмет разом и беiеремонного "пользования», и мифологизации в качестве смиренного богоноiа. ОтношеВнние к природе в произведениях классической русской кульВнтуры почти всегда опосредовано присутствием простолюдиВнна, крестьянина (что, разумеется, неудивительно в ситуации, когда до 90 процентов населения трудились на земле, были на ней "закреплены» и питали ее плодами экономику, обесВнпечивая, в частности, жизнедеятельность элиты). В глазах "прогрессивной» части образованного сословия народ выстуВнпал как носитель стихийной энергии, скованной, однако, несвободой и невежеством (метафорой которых нередко выВнступала немота, тАФ ср. тургеневский Герасим!). Российский официальный и неофициальный культ "народности» можно поэтому тАФ вольным, но не произвольным образом тАФ поста-

272

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

вить в параллель с американским культом "природноетДв»374. Тот и другой обрели, естественно, и литературное выражение. "Повествование о природе» (nature writing)375 иные криВнтики полагают "типично американской литературной форВнмой», подразумевая произведения, описывающие опыт освоВнения-колонизации дикой природы или "хождения в природу». В этом ряду "Уолден» Торо можно считать выдающимся и в то же время характерным образцом. Сходным образом и опыт "хождения в народ», столь принципиальный для российской интеллигенции XIX в., породил корпус "классических» текВнстов, с которыми "Записки» Достоевского имеют много обВнщего. Тему контакта и общения с Другим (сверхиндивидуальВнным, вечным, заведомо превосходящим "меня» как частное лицо), а стало быть, и с собой в неизвестном прежде измереВннии можно трактовать как символический фокус обоих поВнвествований.

Поселение в лесу для Торо тАФ новое начало, повтор в миниатюре Американской революции, персональная ДеклаВнрация независимости. Его герой подчеркнуто отстранен от общества, его хлопотливого материализма и "проклятия торВнговли». Однако любопытным образом экономическая домиВннанта и дух предпринимательства не только сохраняются в "лесной» жизни, но даже торжествуют, как бы преображенВнные, очищенные от обывательской одномерности и бессмысВнленно-мелкого скопидомства. В торговле Торо "нравится смелость и предприимчивость», "бодрость... и неутомимость». Как и природа, торговля живет за счет метаморфозы, текучего преобразования одного в другое, потому она "куда есте-

374 Созвучную мысль в контексте обсуждения русской литературной традиции высказывал А. Эткинд: "Огромная и неведомая реальность, народ был Другим... Он был источником общественного блага и колВнлективной вины. Он подлежал изучению и любви, покорению и успоВнкоению, надзору и заботе, классификации и диiиплинированию». ЭтВнкинд считает также возможным говорить о процессе "внутренней колонизации», отраженном в народнической литературе, которую проВннизывает характерный "комплекс из социальной вины, мистической надежды и научной любознательности, все в отношении собственного народа» (Эткинд А. Фуко и тезис внутренней колонизации: постколоВнниальный взгляд на советское прошлое // Новое литературное обозреВнние. 2001. № 3. С. 66).

375 См. об этом, в частности: This Incomparable Land: A Book of American Nature Writing. T.J. Lyon (ed.). Boston, 1989; Roorda R. Dramas of Solitude. Narratives of Retreat in American Nature Writing. N.Y.: State University of New York Press, 1998.

Приложение. Разговоры о разговорах

273

ственнее многих сентиментальных экспериментов и фанВнтастических проектов». Видимое "ничегонеделание» отшельВнника-философа на берегу Уолденского пруда иронически описывается им как особого рода индивидуальный деловой проект, требующий необыкновенной разворотливости и акВнтивности376. Жизнь в целом "экономична» (не случайно книВнга открывается главой "Economy»), в основе ее лежит обмен, и в той мере, в какой человек в нем осознанно участвует, важно не продешевить, не ошибиться в расчете: "стоимость вещи я измеряю количеством жизненных сил, которое надо отдать за нее тАФ единовременно или постепенно». Рынок тАФ тюрьма для духа, если видеть в нем лишь средство материВнального обогащения, движения вещей-товаров, но, будучи увиден как пространство движения смыслов (как торговля "с Небесной империей»), он предстает пространством свободы. Свобода тАФ важнейшая из "выгод»; те, кто готов поступиться ею, ориентируясь на иные ценности (более материальные, но, парадоксальным образом, и более эфемерные), неминуемо оказываются банкротами. "Правильное», плодотворное развиВнтие смыслового взаимообмена, общения с миром природы тАФ центральная тема и проблема "Уолдена».

Отдельная глава посвящена "Чтению»: Торо развивает здесь любимую мысль о преимуществе зримого над слышиВнмым: "язык, который мы слышим», утверждает он, не может равняться с "языком, на котором мы читаем». Аргументация характерным образом представляет собой поток метафор: "Первый недолговечен, это звук, речь, говор, нечто животВнное, чему мы бессознательно, как животные, научаемся у наших матерей. Второй воплощает зрелость и опыт первого; если первый тАФ язык наших матерей, то второй тАФ язык отцов, тщательно отобранные средства выражения, слишком значиВнтельные, чтобы просто ловить их на слух; для овладения ими

376 "Тут надо самому во все входить, быть и штурманом, и капитаВнном, и "адельцем, и страховщиком; самому покупать, продавать и веВнсти счета, получать всю почту и самому на все отвечать... быть самому себе телеграфом, неустанно обозревать горизонт, окликая все суда, наВнправляющиеся к берегу; иметь постоянно наготове товар для снабжеВнния столь далекого и обширного рынка; быть осведомленным о состоВнянии всех рынков, о перспективах войны и мира, предвидеть перемены в промышленности и цивилизации, использовать результаты всех эксВнпедиций, все новые пути и возможности для навигации» (Эмерсон Ралф. Эссе. Торо Генри. Уолден, или Жизнь в лесу, М.: Худож. лит., 1986. С. 398 тАФ здесь и далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте).

10. Заказ № 1210.

274

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

надо родиться заново». И далее: "Как бы ни восхищали нас порой взлеты ораторского красноречия, благороднейшие паВнмятники письменности обычно так же возвышаются над эфемерной устной речью, как звездное небо над облаками... Это не испарения, подобные нашим ежедневным беседам, которые улетучиваются вместе с нашим дыханием» (с. 456).

ВлПар» дыхания, "испарения», "облака» здесь символизиВнруют выражение, связанное с материей, плотью, землей тАФ ограниченное именно в силу слишком тесного к ним прилеВнгания. С недостаточной отвлеченностью устной речи ассоциВнируется недостаток в ней свободы и ясности (ясность тАФ "звезВндное небо над облаками»). Обыденное общение тАФ по большей части "болтовня» (Влbabble»), заведомо неспособная воспарить в надоблачные высоты. Не то тАФ чтение.

Перенося эти метафоры на ситуацию разговора, Торо явно предпочитает чтить своего собеседника издалека, читать его как текст, со своей стороны открываясь прочтению. ВажнейВншее условие подлинной интимности тАФ "готовность стать для другого зримым»377, но стать зримым (или самому увидеть) можно лишь при наличии дистанции: "я не могу увидеть того, что располагается между моими глазами и кончиком носа»378. Не потому ли идеальный разговор мыслится Торо как молВнчаливый, безголосый и обязательно на расстоянии? "Если мы хотим наиболее близкого общения с той частицей каждого из нас, которая находится где-то вовне и выше, мы должны не только молчать, но удалиться друг от друга настолько, чтобы голоса не были слышны» (с. 483).

Полноценное общение описывается в "Уолдене» почти исключительно посредством пространственных метафор: "Мыслям нужен разбег, чтобы они пошли плавно; им надо пройти один-два галса, прежде чем войти в порт. Пуля вашей мысли должна преодолеть боковое и рикошетное движение и выйти на траекторию, иначе вместо того, чтобы достичь уха

377 Walden and the Politics of Contemporary Literary Theory // New Essays on Walden. R.F. Sayre (ed.). Cambridge; London:\' Cambridge University Press, 1992. P. 101.

378 The Journal of Henry David Thoreau (14 vols. Boston: Houghton Mifflin Co., 1906, 1949). Vol. III. P. 460 Ср. в "Уолдене» в главе "ПосеВнтители»: "Когда мы просто говорливы и громогласны, можно стоять как угодно близко и дышать друг другу в лицо, но если беседовать сдерВнжанно и вдумчиво, надо отодвинуться, чтобы дать испариться животному теплу и "аге... Когда наша беседа переходила на более возвышенные и важные темы, мы постепенно отодвигали стулья к противоположным стенам, но и тогда нам не хватало места» (с. 483).

Приложение. Разговоры о разговорах

275

слушателя, она может угодить ему в висок»379. Или вот другой конкретно-зримый образ: "...если вы бросите два камня в тиВнхую воду слишком близко друг от друга, расходящиеся от них круги столкнутся» (с. 483). Собеседники в рамках этой метаВнфоры выступают как бы генераторами волнового движения: на близком расстоянии волны всего лишь столкнутся и погасят друг друга, не произойдет сложной интерференции, от котоВнрой можно ожидать неожиданных открытий.

Особо привилегированным собеседником предстает в "Уолдене» природа, которая обращается к человеку бесслоВнвесно, на языке зримых форм. Природа побуждает забыть о "болтовне» и приглашает в школу общения, где курс наук распределяется по нескольким ступеням-классам.

Самое первое и простое: окружающий мир предлагает себя как общедоступное зрелище. В опыте большинства людей "гляВндение» тАФ привычное и непритязательное занятие, мало чем отличное от "болтовни»380. Человек, сколько-нибудь активный духовно, может перейти в следующий класс и обучиться "чтеВннию». Любое явление тогда предстает для него как знак, взыВнвающий к работе интерпретации. Перевод наблюдаемой физиВнческой формы в смысловое измерение описывается как специфический обмен381 тАФ та самая экономика "в высшем смысле», о которой уже говорилось выше и в которой, по убеждению Торо, человек духа даст сто очков вперед практичВнному, но недалекому фермеру: "Я часто вижу, как поэт снимаВнет с фермы ценнейший урожай, а недогадливый фермер думаВнет, что дал ему только пригоршню яблок-дичков. "адельцу много лет бывает неизвестно, что поэт изобразил его ферму в стихах, обнес ее невидимой изгородью рифм, выдоил ее и снял

379 Обращает на себя внимание причудливость метафоры: трудно сказать, чем пуля, "етающая в ухо, предпочтительнее той, что угодит в висок, тАФ в любом случае очевидно, что общение переживается Торо как небезопасное занятие, оно сопряжено с серьезным риском.

380 "Глядение» необходимо отличать от того, что на Востоке разуВнмеют под созерцанием: оно, впрочем (см. описание в начале главы "ЗвуВнки»), доступно лишь немногим, да и непонятно с точки зрения западВнной логики: "моим согражданам это показалось бы полной праздностью» (с. 464).

381 В этой операции рассечения формы и смысла, буквы и духа, озВнначающего и означаемого есть нечто от насилия (возможно, священноВнго), ср.: "Встань лицом к факту, и ты увидишь, что солнце играет на обеих его гранях, точно на лезвии острого меча, ты почувствуешь, как он пройдет через твое сердце и рассечет костный мозг, и ты счастливо закончишь свое земное существование. Будь то жизнь или смерть тАФ мы жаждем истины» (с. 454).

276

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

все сливки, оставив фермеру одно снятое молоко» (с. 443). Преодолевая чувственную оболочку явлений, поэт "читает» их духовную суть. Глава "Весна» завершается прославлением иероглифической сути природы: причудливые подтеки, ручейВнки и оползни на железнодорожной насыпи в весеннюю оттеВнпель воспринимаются как сложная, но не бессмысленная вязь. Тот, кто способен ее прочесть, "адеет, предполагаемо, и секВнретом преобразования собственной жизни: "Какой Шамполь-он расшифрует нам этот иероглиф, чтобы мы могли наконец перевернуть в нашей жизни новый лист?» (с. 596).

Впрочем, как раз в этом пункте у Торо возникают некоВнторые противоречия. С одной стороны, заодно с Эмерсоном, он ценит свободу умозрения и готовность видеть/ читать мир "именно так, как это наиболее желательно душе», отвлекаВнясь "от излишне тривиального и мелочного»382. С другой стоВнроны, уже в отличие от Эмерсона, он подозрительно отноВнсится к эгоистическому произволу, неотлучному от этого типа мироотношения, и настаивает на необходимости думать со-участно, "практически», "руками и ногами». В отличие от охотника, рыболова или лесоруба, читаем мы в главе "ВысВншие законы», философ относится к природе специфически "заинтересованным» образом, чего-то заранее ждет от нее, но именно поэтому она ему по-настоящему "не показывается». Быть может, чтение, при всех его достоинствах, все же не есть высший вид общения с Другим? "Пока мы... имеем дело лишь с немногими письменными языками... мы рискуем позабыть тот язык, на котором говорят без метафор все вещи и собыВнтия, тАФ а ведь только он один богат и может послужить обВнразцом. ...Что ты хотел бы тАФ только читать, быть читателем, или видеть, то есть быть провидцем?» (с. 463).

Торо пытается здесь описать некое особое видение (а также общение-понимание его посредством), которое не тожВндественно ни объективному наблюдению эмпирика, ни субъективному прозрению идеалиста. Пассаж, процитированВнный выше (о "языке матерей» и "языке отцов»), содержит следующую, в переводе незаметную, а в оригинале довольно причудливую и тем знаменательную фразу: "<written language> we must be born again in order to speak» тАФ буквально: "мы

382 Эмерсон Р.У. Цит. соч. С. 56.

Самозабвенно-активистская позиция, характерная для раннего ЭмерВнсона, сформулирована им в "Природе», где он прославляет "победоносВнную мысль», которая "овладевает одна за другой всеми вещами и подВнчиняет их себе, пока мир в конечном счете не превращается в осуществленную волю тАФ и не делается двойником человека» (Там же. с. 44).

Приложение. Разговоры о разговорах

277

должны заново родиться, чтобы <на письменном языке> заВнговорить»383. Устная (Влнизкая», "материнская», "женская») речь, льнущая к материальному, телесному, и письменная (Влвысокая», "отцовская», "мужская») речь, проникающая вглубь или воспаряющая к ясно-властному умозрению, здесь полагаются противоположными, но не абсолютно: на "письВнменном языке», как вдруг оказывается, можно "заговорить». Правда, для этого надо "заново родиться» и стать "понимаВнюще зрящим» (так в этом контексте я бы перевела слово "seer»)384. Природу понимающего зрения и адекватного ему общения Торо как раз и описывает в удивительном пассаже из заключительной главы "Уолдена». Вот он:

ВлРади будущего или возможного надо иметь с фасада как можно более туманные и неясные очертания; так наши тени неприметно испаряются в направлении солнца. Летучая правда наших слов должна постоянно обнаруживать недостаточность того, что остается в осадке. Их правда немедленно подвергаетВнся переводу, остается лишь их буквальный смысл. Слова, выраВнжающие нашу веру и благочестие, неопределенны, но для высших натур они полны значимости и благоухания» (с. 607). Летучие, парообразные, неопределенные смыслы, рождеВнние которых спровоцировано извне (солнцем-глазом), цирВнкулируют вокруг материального объекта-тела, в иных отноВншениях представляющего собой всего лишь "осадок» (или "букву», или "мертвый монумент», в оригинале то и другое: "literal monument»). "Правда наших слов» обнаруживает себя на уровне "кожного дыхания», в "испарении», тончайшем "благоухании», которое тем драгоценнее, что чаще всего не замечается вовсе. Микроскопические воздушные токи и заВнвихрения можно увидеть, если смотреть пристально и притом не сквозь объект и не на него (в данном случае объектом является собственная тень), а "вскользь», фокусируя взгляд на кромке-границе, контактной поверхности.

Процесс теплообмена385, в котором человек участвует стиВнхийно, в силу своей природной телесности, таким образом становится зрим и в то же время осознается как процесс ком-

383 Переводчица 3. Александрова предпочла нейтральный, сглаженный вариант: "для овладения <письменным языком> надо родиться заново».

384 В оригинале последняя строка в приведенной выше цитате выВнглядит так: "Will you be a reader, a student merely, or a seer?»

385 Энергетический, тепловой обмен тАФ умение поддерживать равновеВнсие между "животным теплом» тела и окружающей температурой тАФ важВнная для Торо метафора "правильного» мироотношения. Быть философом, говорится в главе "Хозяйство», значит "поддерживать свое жизненное тепло более мудрыми способами, чем прочие люди» (с. 394).

11. Заказ № 1210.

278

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

муникативный. Причем такой, в котором не имеют "асти ни социальные клише (ими заражена "болтовня»), ни индивидуВналистический произвол "читателя», субъекта-господина. ОбВнщение с Другим протекает в обход понятий и едва ли не в обход слов, на уровне полунамека, импликации-Влдымки» тАФ оно элементарно, но требовательно, просто, но по-своему элиВнтарно. Разговор этот заведомо недоступен для наивного "гля-дельщика» (ВлЯ не утверждаю, что Джон и Джонатан поймут все это»), но недоступен и для самоуверенного интерпретато-ра-ВлШампольона» тАФ он открыт исключительно "зрящему». Похоже, что этому гипотетическому адресату и будет обращеВнна поздняя (уже после "Уолдена») дневниковая проза Торо, так трудно читаемая, несмотря на прозрачность.

* * *

Но что же Достоевский? Его путешествие, в отличие от "экскурсии» Торо, было вынужденно, унизительно и долго: почти месяц ехал он к месту назначения, чтобы оказаться запертым в неволе вместе с несколькими сотнями других арестантов тАФ политических, уголовников или просто несчаВнстных, по большей части из простонародья. Одиночество в отсутствие возможности уединиться, вынужденность бытия вместе ощущаются как мучительные, невыносимые, но в них же заключен для героя источник прозрения.

Самое разительное и устойчивое впечатление тюремной жизни тАФ обилие голосов, звучащих рядом и "мимо». От них никуда не скрыться, они оглушают, ими заполнен и заполоВннен слух. Разговоры, ссоры, споры, ночные тАФ шепотом тАФ исповеди, шутки, песни, словесные дуэли, взаимные подна-чивания арестантов редко имеют назначением "прямое дело» (какое уж дело в тюрьме?), чаще разыгрываются, "как в коВнмедии, для всеобщего удовольствия»386, ради забавы или "упВнражнения в слоге». Иному виртуозу словопрений, "диалектиВнку-ругателю» окружающие даже аплодируют, как актеру. Аффективный, эстетический компонент повышенно значим в слове тАФ не слове просто, а именно "красном словце» (наВнпример, "фартикультяпистость»!), которое исходит из уст простолюдина, но воспринимается чутким слухом образованВнного, литературно одаренного интеллигента. Огромные фрагВнменты устной речи воспроизводятся повествователем в иллюВнзорно "репортажной» манере, как бы "вживую». Их функцию в тексте нельзя, конечно, описать как только иллюстратив-

386 Достоевский Ф.М. Цит. соч. Т. 3. С. 228 (далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте).

Приложение. Разговоры о разговорах

279

ную. С любопытством иностранца, как бы наново вслушиваВнясь в родной язык, повествователь восхищен стихией речи, ее ошеломляющим изобилием, не поддающимся контролю и диiиплине. Одновременно он с горечью чувствует свою посторонность в "коммуникативном сообществе», которому и принадлежит, и нет. Может ли принадлежать? Хочет ли?

В своей неосязаемой материальности голос дает ощущеВнние "прямого» доступа к субъективности другого человека, ощущение отсутствия дистанции, непосредственности соВнбытия. М.М. Бахтин писал о присущем Достоевскому "осоВнбом даре непосредственного и одновременного слышания и понимания»387. Можно сказать, что в "Записках» мы наблюВндаем процесс осознания писателем этого специфического дара: через слушание и слышание герой со-общается с новой для него средой и проходит в ней "воспитание», не предуВнсмотренное официальным приговором.

Это воспитание болезненно, поскольку подразумевает жестокое переворачивание ролей. С привычно-привилегироВнванной позиции герой резко понижен до роли отверженного и к тому же "аутсайдера»: с ним никто не разговаривает наВнпрямую. "Народ», в котором дворянин Горянчиков естественВнно видел объект филантропии или просвещения (то и друВнгое тАФ издалека), теперь, как густая и плотная человеческая среда, обволакивает его, но в себя не допускает. Благородный, "барин» в этой среде не свой. Привычные, "условно-админиВнстративные формы» общения с народом, как открывает для себя неожиданно Горянчиков-Достоевский, чреваты "оптичесВнким обманом» и никак не обеспечивают подлинного понимаВнния, а как раз оно для героя "Записок» единственно важно, поскольку равносильно духовному выживанию388\"389.

Удушающая человеческая близость убийственна, если ее не преобразовать в объятие. "Войти к народу в доверенность... и заслужить его любовь» (с. 229), удостоиться общения на уровне "самой сущности» возможно только в порядке индиВнвидуального подвига терпения и послушания-вслушивания.

В тексте "Записок» часто встречаются оговорки, вроде слеВндующих: "только довольно долго спустя я догадался»; "я узнал

387 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979. С. 62.

Там же: "...герой ДостоевскоготАФ не объективный образ, а полноВнвесное слово, чистый голос, мы его не видим, мы его слышим».

388-389 ДдЯ других "политических», в частности заключенных польских дворян, выживание в тюрьме связано с прямо противоположным тАФ споВнсобностью сохранить свою выделенность, неслиянность с грубой массой.

11я

280

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

уже после»; "это еще было впереди, а покамест теперь»; "тольВнко через много-много лет я узнал вполне»; "разумеется, я тогда многого не замечал» (с. 267) и т.д. Все они указывают на разВнвернутость процесса понимания во времени. Встречаются и более пространные комментарии: "...с первого взгляда каторВнга и не могла мне представиться в том настоящем виде, как представилась впоследствии. Вот почему я и сказал, что если и смотрел на все с таким жадным, усиленным вниманием, то все-таки не мог разглядеть много такого, что у меня было под самым носом» (с. 273). Или: "...я не мог и даже не умел проВнникнуть во внутреннюю глубину этой жизни в начале моего острога, а потому все внешние проявления ее мучили меня тогда невыразимой тоской». Или: "Но время шло, и я мало-поВнмалу стал обживаться... Происшествия, обстановка, люди тАФ все как-то примелькалось к глазам. Примириться с этой жизВннью было невозможно, но признать ее за совершившийся факт давно пора было... Дико любопытные взгляды каторжных уже не останавливались на мне так часто, не следили за мной с таВнкою выделанною наглостью. Я тоже, видно, примелькался им, чему я был очень рад. По острогу я уже расхаживал как у себя дома, знал свое место на нарах и даже, по-видимому, привык к таким вещам, к которым думал и в жизнь не привыкнуть» (с. 283). В последнем пассаже почти навязчиво повторяются слова с приставкой, означающей приближение: примелькатьВнся, примириться, признать, привыкнуть. "Привыкнуть» к остроВнгу тАФ что может быть убийственнее для духа? С другой стороВнны, похоже, что именно и только через привычку достигается интимное понимание Другого, который во внешних проявлеВнниях, покрытый "отвратительной коростой» чуждых социВнальных форм, вообще неопознаваем в качестве "ближнего».

ВлЧеловек есть существо ко всему привыкающее, и, я дуВнмаю, это самое лучшее его определение» (с. 211) тАФ дефиниВнция, предлагаемая на одной из первых страниц "Записок», горько иронична, но может быть воспринята и в "сочувственВнном» ключе. Фактически "привычка» толкуется Достоевским как способ постепенной адаптации к новому (ср. характерВнную фразу: "надо было привыкать к новому»). В связи с этим стоит вспомнить, что само слово "привыкнуть» восходит к древнерусскому глаголу "выкнути», который имел значение "учиться» (слова "обычай», "навык», "привычка» и "наука» тАФ однокоренные по происхождению). В русском языке и сейВнчас, и в прошлом веке слово "привыкнуть» широко употребВнлялось в значении "почувствовать привязанность». По Дос-

Приложение. Разговоры о разговорах

281

тоевскому, механизм привычки, обогащенный рефлексией, очищенный от социального автоматизма и бездумия, открыВнвает особого рода канал общения с Другим тАФ на уровне неВнсентиментального, эмпатического (Влсамому испытывать, а не расспрашивать») (с. 282), со-родственного понимания390. И наВноборот: боязнь привычки толкуется им как боязнь любви.

Очевидно, что позиция Торо существенно отлична. Плен привычки, недостаток оригинальности, "свежести» взгляда тАФ в его представлении, синоним слепоты. Ставшее привычным потеряно как источник потенциальных новых смыслов. "УдиВнвительно, как легко и незаметно мы привыкаем к определенВнному образу жизни и как быстро проторяем себе дорогу. Я не прожил там и недели, а уже мои ноги протоптали тропинку от дверей к пруду...» Всякий идущий оставляет след, но нет ниВнчего безнадежнее, чем движение по чужому или даже собВнственному следу. Именно поэтому чтение (по определению, "следование за») хоть и привилегированно, но вторично в

390 Наглядно такая модель общения демонстрируется в "Записках» не раз, в частности в одной из iен главы "Госпиталь». Караульный унтер-офицер входит в палату, где только что умер арестант: "Подойдя на шаг к мертвецу, он остановился как вкопанный, точно оробел. СоВнвершенно обнаженный, иссохший труп, в одних кандалах, поразил его, и он вдруг отстегнул чешую, снял каску, чего вовсе не требовалось, и широко перекрестился. Это было суровое, седое, служилое лицо. ПоВнмню, в это же самое мгновение тут же стоял Чекунов, тоже седой стаВнрик. Все время он молча и пристально смотрел в лицо унтер-офицера, прямо в упор, и с каким-то странным вниманием вглядывался в кажВндый жест его. Но глаза их встретились, и у Чекунова вдруг отчего-то дрогнула нижняя губа. Он как-то странно скривил ее, оскалил зубы и быстро, точно нечаянно кивнув унтер-офицеру на мертвеца, проговоВнрил: \"Тоже ведь мать была!\" тАФ и пошел прочь. Помню, эти слова меня точно пронзили... И для чего он их проговорил, и как пришли они ему в голову?» (с. 370тАФ371).

Участники общения тАФ безымянный унтер-офицер, арестант ЧекуВннов и повествователь Горянчиков тАФ переживают невольно глубокое потрясение в виду мученической и зряшной смерти человека. При этом произносится только одна маловыразительная фраза, смысл обретающая исключительно за счет контекста. За счет, в частности, вопросов, возВнникающих в связи с нею у повествователя: "для чего» и откуда эти слова, идущие из глубин, наверное, не осознаваемых произносящим их аресВнтантом? Партнеры по общению тАФ скорее со-молчащие, чем собеседВнники тАФ едины в понимании чего-то, вербализации не подлежащего. Переживание "высшего», поверх социальных рангов и статусов, взаиВнмопонимания сопровождается эмпатическим взаимоотождествлением (что акцентировано посредством повтора: это же самое, тут же, тоже). Слово очевидно не важно как контейнер смысла, но исключительно важно как средство косвенной его (смысла) передачи.

282

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

сравнении с "видением». Ценнейшее, в глазах Торо, свойство природы и, соответственно, важнейший урок, преподносимый ею человеку, тАФ способность в каждый данный миг быть перВнвозданной и пребывать в точке начала. Если в человеке отсутВнствие памяти тАФ дефект, то природа именно в силу этого тАФ саВнмый вдохновляющий из собеседников. Уолденский опыт иногда трактуется как романтическая идиллия, что совершенВнно неверно хотя бы потому, что он включает в себя необходиВнмое самоотрицание, разрыв ради нового начала: "Я ушел из леса по столь же важным причинам, что и поселился там. Быть может, мне казалось, что мне нужно прожить еще несколько жизней и я не мог тратить больше времени на эту» (с. 606).

Что касается Горянчикова, то о нем читателю сообщаетВнся, что, выйдя из тюрьмы, он остается в Сибири, хотя ничто его к тому не принуждает. Жизнь он ведет очень уединенВнную, разговориться с ним, сетует безымянный повествователь в преамбуле к "Запискам», нет ни малейшей возможности: городские новости, светские проформы и мелкие ритуалы гостеприимства (Влпригласить на минутку... выкурить папиросВнку») эту странную личность ни в малой степени не интереВнсуют. Его способ общения с собеседником переживается как "странный» и гнетуще требовательный: "...если вы с ним заВнговаривали, то он смотрел на вас чрезвычайно пристально и внимательно, с строгой вежливостью выслушивал каждое слово ваше, как будто в него вдумываясь, как будто вы воВнпросом вашим задали ему задачу или хотите выпытать у него какую-нибудь тайну, и, наконец, отвечал ясно и коротко, но до того взвешивая каждое слово своего ответа, что вам вдруг становилось отчего-то неловко, и вы, наконец, сами радоваВнлись окончанию разговора» (с. 206тАФ207). В переживании Горянчикова, прошедшего "школу» тюремной жизни, вес слова огромен, непропорционально велик сравнительно с обыденно-буквальным смыслом, что резко затрудняет, даже делает невозможным общение (поверхностное, светское), но открывает в нем неожиданные возможности.

В своем уединении Горянчиков нечто одержимо пишет. Оставшаяся после смерти автора рукопись частью по небрежВнности "истрачена» домохозяйкой, тАФ в остальном представляет (на взгляд все того же сибиряка-обывателя, от лица котороВнго написана преамбула) "описание, хотя и бессвязное, десяВнтилетней каторжной жизни» (с. 209). Местами, впрочем, "это описание прерывалось какою-то другою повестью, какими-то странными, ужасными воспоминаниями, набросанными нервно, судорожно, как будто по какому-то принуждению».

283

Читателю предложена выборка из рукописи, в полном виде способной, по мысли "редактора», лишь смутить. Жанр исВнходного рукописного сочинения вообще неизвестен. ИзвестВнно лишь, что одна часть повествования была механически отделена от другой, по-видимому, "объективная» от "субъекВнтивной» (хотя в оригинале они составляли "интертекст»). Любопытно и важно, что за этим именно рубежом начинаВнется романное творчество самого Достоевского с его радикальВнным диалогизмом.

Средой и средством возрождения личности в рассмотренВнных произведениях Торо и Достоевского выступает общение с Другим на необычных "частотах». Человек, соприкоснувВншийся с "загадкой жизни» в лице Другого и испытавший себя в усилии взаимопонимания, тяготеет к способу выражения, который, на фоне усредненной социальной нормы, поражаВнет странностью, сверхтребовательностью. Коммуникативный ресурс культуры при этом не только используется, но и разВнвивается. Общая природа поисков Торо и Достоевского и различная направленность их художественно-речевого экспеВнримента любопытным образом оттеняют друг друга.

3. "астители дум. Н. Готорн и Н. Чернышевский

Историю, расскажите историю, тАФ просили девицы. тАФ Пусть даже самую невероятную, мы поверим тАФ каждому

слову!

Н. Готорн

Тематическое созвучие, связывающее два романа, напиВнсанные с разрывом в десяток лет в Америке и в России, было, конечно, непреднамеренным. Оба автора опирались на опыт, в том числе личный, который использовали как матеВнриал для вольного художественного моделирования. И НатаВнниэль Готорн в "Романе о Блайтдейле» (1852), и Николай Чернышевский в романе "Что делать?» (1864) изображают социальный эксперимент тАФ попытку "новых людей» реалиВнзовать идеал общежития, основанного на справедливости и взаимной любви. Коммуна в обоих случаях прилепилась с краю "нормального» общества, предлагая ему себя в качестве альтернативы. Традиционно почитаемые границы тАФ сословВнные, классовые, имущественные, а равно и "охраняемые»

284

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Приложение. Разговоры о разговорах

285

ими "астные отношения отменены. Внутренние коллизии тем не менее возникают, но исключительно в "гендерной» плоскости. В центре внимания поэтому оказывается преслоВнвутый "женский вопрос».

И американский, и русский прозаик пишут "историю любви» (таково популярное значение слова "romance», употВнребленного в названии романа Готорна, и с тем же, между прочим, жанровым подзаголовком тАФ "What is to be Done? A Romance» тАФ вышел в Америке ранний перевод книги ЧерныВншевского). Оба активно используют сюжетные ходы и приВнемы дешевой мелодрамы, при этом сюжет социальный (утоВнпический) и сюжет любовный (мелодраматический) вступают друг с другом в причудливый резонанс. Он-то и станет для нас предметом анализа.

Эмансипация женщины в контексте обоих романов предВнстает как одна из главных составляющих более широкого освободительного проекта, возможно, даже условие его успеха в целом. Холлингсуорт в романе Готорна говорит о Приiил-ле тАФ скромной швее, принятой на равных в коммуну интелВнлектуалов: "наш успех зависит от того, сможем ли мы помочь этой обездоленной девушке». У Чернышевского раскрепощеВнние женщины еще более явно выступает как метафора освоВнбождения России, а будущее человечества ассоциируется с торжеством свободной любви391.

При этом женские образы в обоих романах "организоваВнны» в подчеркнуто стереотипные, условно-контрастные пары: dark lady/fair lady, страстная волевая брюнетка/нежная смиВнренная блондинка тАФ Зенобия/Приiилла у Готорна, Вера Павловна/Катерина Васильевна у Чернышевского. Тем легВнче они воображаемы как коллективная "совокупность» женВнского рода тАФ масса, аудитория, публика. Ассоциация эта сама

391 Американскому тАФ даже вполне "прогрессивному» тАФ читателю XIX века чувственная раскрепощенность персонажей Чернышевского могла показаться неприемлемой. В предисловии к одному из двух переВнводов "Что делать?», опубликованных в США в 1886 г., роман высоко оценивается переводчиками (N.D. Dole, S.S. Skidelsky) как "луч света, несущий надежду угнетенным», но притом оговаривается (единственная) купюра, сделанная по причинам не политического, а психологического свойства: "Лишь в одной из iен характер Кирсанова слегка подправВнлен, чтобы точнее соответствовать американскому идеалу мужественноВнсти» (Chernishevsky N. What\'s to be Done? Ann Arbor Michigan, 1986. P. xix). Речь идет о последнем (целиком опущенном в переводе) абзаце в части 14 главы III тАФ финал рассказа Крюковой, начиная со слов: "И как это не устанет он целовать глаза, руки, потом станет целовать грудь, ноги, всю, и ведь мне не стыдно...»

по себе не оригинальна: (пред)убежденность в "феминном» характере массы/публики характерна для современной Готор-ну и Чернышевскому (да, пожалуй, и нам) культуры392. Зе-нобия косвенно апеллирует к этому "общему месту», когда сетует на отсутствие у женщин права свободно говорить в обществе, на участь вечных слушательниц (auditresses), пасив-ных потребительниц чужой (мужской) авторитетной речи. Чернышевский даже более последовательно, чем Готорн, приписывает публике женское лицо тАФ и в образе "проницаВнтельной читательницы», о которой еще пойдет дальше речь, и в пассажах типа: "ты, публика, добра, очень добра, а потоВнму ты неразборчива и недогадлива» и т.п. Женщина-масса предстает в обоих романах как объект возможного (благого) воздействия, а также возможный источник "асти. Будучи порабощенным, неполноценным социальным субъектом, она стремится к свободе, но не может освободиться сама и поВнтому нуждается в ком-то, кто стал бы ее водителем, вы-во-дителем (по Чернышевскому) "из подвала». Но кто может претендовать и имеет надежду быть избранным на роль освоВнбодителя? Кому подарит "она» свою привязанность и преданВнность? Кто в результате сможет направлять и использовать энергию этой новой, собою пока не "адеющей социальной силы? На эти вопросы американский и русский прозаики предлагают ответы, странным образом схожие, хотя и разные. Претенденты на дамские сердца и iеническое амплуа "первого любовника» у Готорна образуют своего рода трио: проповедник, шоумен и литератор. Последний (он же повеВнствователь) тАФ уже насладившийся скромной известностью поэт Майлз Ковердейл тАФ приезжает в коммуну Блайтдейл в надежде выскочить из колеи условностей и вдохнуть свежеВнго воздуха не только в буквальном, но и в метафорическом смысле: подвигнуться к новому началу в творчестве. В Блайт-дейле он встречает потенциально благодарных читательниц: приветствующая его на пороге прекрасная emancipee Зено-бия393 не только знает его сочинения, но намерена лично исполнять их под музыку тАФ что может быть более лестно для

392 Ср. резюме этой логики у С. Московичи: "Толпа тАФ это женщиВнна. Предполагается, что ее характер, эмоциональный и капризный, своеВннравный и ветреный, подготавливает ее к внушению так же, как пасВнсивность, традиционная подчиненность, терпеливость готовят ее к благочестию» (Московичи С. Век толп. М., 1996. С. 149).

393 Зенобия притязает на писательский статус, тАФ в ее чертах без труда угадывается шаржированный портрет прославленной Маргарет Фуллер, "критикессы».

286

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

поэта? Надеждам, однако, не суждено сбыться. Грубый ферВнмерский труд, которого из принципа причащаются "коммуВннары», вопреки ожиданиям, не будит, а глушит вдохновение, да и по романной части Ковердейл терпит фиаско. Совсем не ему, а другим отданы внимание и любовь обеих центральВнных героинь.

Счастливых соперников у Ковердейла два: идеалист-проВнповедник Роджер Холлингсуорт и махинатор-шоумен Вестер-велт. Именно они "перетягивают» не внемлющих поэту и поэзии дам к себе: в качестве слушательниц и помощниц (Холлингсуорт), зрительниц и ассистенток (Вестервелт). Эти персонажи заслуживают поэтому и нашего пристального вниВнмания.

Имя первого тАФ Холлингсуорт394 тАФ не является аллегориВнческим, но суггестивно ассоциируется с "whole» и "worth» (Влцелое» и "ценность»), что лишь подчеркивает неоспоримость таких его достоинств, как моральная сила и цельность. "СаВнмодельный» человек (в прошлом кузнец тАФ отсюда многознаВнчительная характеристика: "man of iron»), он настойчиво сравВннивается с пуританским проповедником и более других оправдывает повторяющееся сравнение блайтдейлской общиВнны с колонией "истинно верующих» первопоселенцев. Как и отцы-основатели, "мужественный и богоподобный» ХоллинВнгсуорт исполнен героической непримиримости к греху и реВншимости воздвигнуть если не "град на холме», то отдельно стоящий дворец в пример и назидание остальному миру. Точнее тАФ и как раз здесь его план расходится с прекрасноВндушным проектом энтузиастов Блайтдейла, тАФ он желает учВнредить образцовую колонию для исправления преступников тАФ направленного преобразования человеческих душ. Одержимый манией-целью, Холлингсуорт ищет и видит в окружающих исключительно инструменты, годные для ее осуществления.

Притяжение и обаяние этого типа тем не менее велики: ему преданы душой и телом обе героини, и даже Ковердейл, склонный к сибаритству скептик, колеблется на грани "обВнращения». Дело в том, что, ожидая от прозелитов абсолютВнного доверия и преданности, Холлингсуорт "в обмен» обещает дело, цель и смысл жизни. "Будьте моим собратом, тАФ говоВнрит он Ковердейлу. тАФ Это даст вам цель в жизни (а вы тыВнсячу раз говорили мне о том, что нуждаетесь в этом), цель,

394 По первоначальному замыслу, Холлингсуорт предполагался Го-торном в качестве заглавного протагониста, его имя должно было стоВнять в названии романа.

Приложение. Разговоры о разговорах

287

достойную того, чтобы целиком посвятить себя ей, достойВнную мученического венца, если такова будет Божья воля!»395 От Холлингсуорта исходит обаяние силы, но в действиВнтельности он очень уязвим, и причиной тому тАФ слепота, неВнспособность различать в самом себе преданность истине и проявление "астного инстинкта. Колебания Ковердейла и последующее горькое разочарование Зенобии связаны с тем, что за харизмой Холлингсуорта, проповедника и пророка, им открывается гигантский эгоизм, одержимое стремление к "асти. Сам Холлингсуорт осознает это обстоятельство поВнследним, в силу чего предстает фигурой трагической, достойВнной осуждения, но отчасти и сочувствия.

Его антагонист Вестервелт (буквально тАФ "западный мир») тАФ по профессии лицедей, шарлатан-Влмесмеризатор», продавец развлечений. Самозваный "профессор» (одна из его масок), он не принадлежит коммуне, а только маячит с краю, но явно не прочь использовать футуристическую риторику в духе блайтдейлских мечтателей. В частности, он предваряет свое шоу эрзац-лекцией (или эрзац-проповедью?), посвященВнной "новой эре, заря которой занимается над миром, эре, что сольет души людей... во взаимосвязанное дружественное единВнство» (с. 391). В "месмерическом» представлении желаемый эффект единения предлагается зрителю в порядке то ли наВнучной демонстрации, то ли чуда, то ли фокуса.

В отличие от Холлингсуорта, Вестервелт тАФ откровенный шарлатан и не требует ни доверия к своим словам, ни тем более веры. Он апеллирует почти исключительно к интересу (любопытству) и непосредственному удовольствию тАФ зритель, со своей стороны, готов платить деньгами и вниманием. Холлингсуорт искренен, когда обращается к высшему (духовВнному, моральному) в человеке, но в итоге лжет, поскольку заблуждается в отношении себя самого. Вестервелт професВнсионально лжив, зато не обманывает никого, кроме простаВнков, желающих обмануться. Холлингсуорт склонен погонять неразумное человечество к счастью "стрекалом, как погонщик воловью упряжку» тАФ Вестервелт соблазняет к счастью напоВндобие рекламного агента. В первом случае насилие слишком ощутимо, зато взывает к оправданию благородством провозВнглашаемых целей. Во втором оно почти неосязаемо, но в силу этого и неотразимо (так Ковердейл, в одной из iен, против воли "заражается» смехом Вестервелта тАФ непроизвольно, как

39S Готорн Н. Избр. произв.: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1982. Т. 1. С. 339 (далее ссылки на это издание с обозначением страниц в тексте).

288

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

под "иянием гипноза, усваивает его взгляд на вещи). АудиВнтория "месмеризатора», кстати, пестра и многочисленна, в то время как проповедник Холлингсуорт довольствуется узким кругом преданных сподвижниц.

Многозначительна iена в главе "Деревенский зал», где происходит прямое столкновение двух антагонистов: буквальВнно стоя "на одной доске» (iене-помосте), они оспаривают друг у друга "асть над женщиной тАФ объектом гипноза и обладательницей наследства. Две "астные воли меряются силами в борьбе за "ценный социальный ресурс», причем в виде средства манипуляции обоими используется иллюзия. Кто выходит победителем, сказать трудно. Холлингсуорт увоВндит за собой Приiиллу, но вскоре оказывается сокрушен в своих начинаниях: запланированный дворец превращается в богадельню, где "астный устроитель обитает в качестве боВнлящего. Вестервелт проигрывает тактически, но уязвим очень мало: его "маскарад» и шоу-бизнес, конечно же, продолжаВнются. Американским критиком этот персонаж точно харакВнтеризуется как "воплощение среды, в которой существуют все прочие»396: рыночной среды как сферы бесконечных превраВнщений тАФ денег в вещи, образы и переживания и вещей, обВнразов, переживаний тАФ в деньги. Можно сказать, таким обраВнзом, что два центральных героя романа Готорна олицетворяют собой два вида светской религии, которые теснят отступаюВнщее христианство: идеологический и денежный монотеизм.

Один тАФ идеолог, учитель истины тАФ авторитетно указываВнет. Другой тАФ иллюзионист, торговец удовольствием тАФ искусно соблазняет. Первый предлагает в виде "взятки» чувство высВншей осмысленности жизни, идентичности и принадлежности. Второй тАФ "вульгарную» (по выражению Готорна), но неотраВнзимую свободу торгового обмена. Ни один не сильнее другоВнго заведомо, тАФ по ходу сюжета, они скорее "окорачивают», ограничивают "астные претензии друг друга.

Третье заинтересованное лицо тАФ литератор Ковердейл тАФ на фоне соперников выглядит довольно бледно. От предлаВнгаемого обоими союза он открещивается, хотя тайно обоим завидует, ощущая себя и с Холлингсуортом, и с Вестервел-том (по-разному) в родстве: разве литература, с одной стоВнроны, не претендует на учительство? и разве, с другой тАФ не обещает удовольствие и не осуществляет своего рода гипноз?

396 Carton E. The Rhetoric of American Romance. Dialectic and Identity in Emerson, Dickinson, Рое, and Hawthorne. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1985. P. 242.

Приложение. Разговоры о разговорах

289

Будучи как бы "подвешен» между революционно-пророчесВнкой верой подвижника и профессиональным цинизмом ярВнмарочного лицедея, Ковердейл мог бы предаться "асти того или другого, но тАФ пытается противостоять "астному притяВнжению. "Наградой» за эти попытки оказывается печальное соВнстояние разочарованности и обездвиженности, утрата вдохВнновения и мотивов к творчеству. "Ну что, спрашивается, могу я сказать? Увы, ни-че-го!...» тАФ этими печальными словами Ковердейла-повествователя завершается роман.

Впрочем, читатель, добравшийся до этой финальной фраВнзы, уже привычно воспринимает Ковердейла не только как действующее лицо блайтдейлской истории, но и как номиВннального автора романа, описывающего блайтдейлский опыт двенадцать лет спустя: несостоявшийся поэт более чем убеВндителен в роли прозаика, поэтому констатацию жизненной неудачи можно и не принимать за чистую монету. Но даже и с учетом этого обстоятельства ситуация выглядит невесеВнло. Триумф творческого самоутверждения достигнут ценой соВнциального поражения, статус художника в своей двусмысленВнности оказывается странным образом сродни положению женщины, а заодно и тАФ "демократической публики». Во всех трех случаях усилия самоутверждения, в той мере, в какой они успешны, имеют обратный результат: венчаются дарением или продажей себя той или иной "астной инстанции. Майлз Ковердейл с его критическим умом и заведомой во всем раВнзочарованностью совершенно неубедителен, даже откровенВнно ничтожен в качестве "астителя дум. Он эффективен разве лишь как наблюдатель, чуткий к внутренней неоднозначноВнсти любой ситуации, тАФ и эта позиция вызывает если не симВнпатию, то, по крайней мере, сочувствие Готорна.

* * *

Н.Г. Чернышевский готорновского романа скорее всего не читал, а если б прочел, едва ли одобрил бы. Впрочем, о творВнчестве американского прозаика он был наслышан достаточВнно, чтобы характеризовать талант последнего как "огромный». Чернышевскому пришлось даже однажды писать о Готорне, рецензируя вышедший в 1860 г. в Петербурге перевод "СоВнбрания чудес». Рецензент при этом не скрывал, что америВнканская книга для него тАФ только предлог и повод обсудить больные места отечественной словесности. "Мы затем тольВнко и взялись за книжку Готорна, чтобы побеседовать с наВншими художниками, с нашими лучшими беллетристами». О чем? О том, в частности, что "наши художники обращаются с нами, как Готорн с детьми: одни утаивают от нас жизнен-

ную правду, чтобы не соблазнить, не испортить нас; другие занимают нас пустословием... вместо дела»397. Настоящая литература, настаивает Чернышевский, призвана не развлеВнкать, не "пустословить», а говорить правду и "дело». Пример тому он постарался дать сам.

В романе "Что делать?» повествователь, в отличие от Майлза Ковердейла, безымянен, но, подобно ему, представВнляется читателю как профессиональный литератор, правда, еще пока не известный, только начинающий: "Я рассказыВнваю тебе еще первую свою повесть...»398 В отличие же от Ковердейла его побуждает к творчеству не созерцательное любопытство, но императив дела (ему "нужно... писать»). Всячески подчеркивается и тесная духовная близость повеВнствователя основным протагонистам тАФ Лопухову, Кирсанову, Рахметову. Их общее родство с психологическим типом поВндвижника-пуританина не менее очевидно399, с той разницей, что для русских "пуритан» аналог спасительной благодати тАФ правильное теоретическое мышление, наука, единая с мораВнлью. "Люди новой силы» (так называл их И.А. Гончаров) успешно сочетают мирскую деятельность со служением реВнволюционной теории, в свете которой повседневно выверяВнют свои поступки, мысли и побуждения. Смысл разумного эгоизма состоит в неуклонно-расчетливом преодолении часВнтных волений и порывов, бессознательных или полусознательВнных, в интересах объемлющей целое теории: "не просчитыВнвайся в расчете, помни сумму, помни, что она больше своей части». Идеал абсолютной функциональности, в направлении которого строит свою личность Рахметов, предполагает полВннейшее торжество "суммы» над "частями» (существование "не для себя лично, а для человека вообще... по принципу, а не по пристрастию, по убеждению, а не по личной надобносВнти»), тАФ не зря "юбленной женщине он является во сне едва ли не в образе святого тАФ "окруженный сиянием» (с. 290).

Будучи единоверцами, глубинно близкими по духу, "ноВнвые люди» понимают друг друга без слов и поверх слов: "По-

397 Чернышевский Н.Г. Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1950. Т. 7. С. 452-453.

398 Чернышевский Н.Г. Что делать? М.: ООО "Издательство ACT», 2001. С. 26. Далее ссылки на это издание с обозначением страниц в тексте.

399 См. об этом подробнее: Бенедиктова Т.Д. Социальный реформаВнтор в контексте русской и американской художественной культуры (Н. Готорн и Н.Г. Чернышевский) // Исторический образ Америки. М.: Ладомир, 1994. С. 180тАФ189. В более общем виде единство этого типа очерчено в книге: Walzer M. The Revolution of the Saints. A Study in the Origins of Radical Politics. Cambridge: Harvard University Press, 1965.

рядочные люди понимают друг друга, не объяснившись между собою» (с. 313). Коммуникация их с "допотопными», т.е. большинством, которое ослеплено дурным воспитанием или неразвито духовно, куда более проблематична. Вследствие нравственной неразвитости или испорченности слушателей разумные аргументы могут восприниматься ими как "соверВншенная тарабарщина». В отношении "допотопных» действенВнны не столько доводы или воззвания к нравственному долгу, сколько косвенное воздействие через посредство иллюзии. К примеру, Кирсанов, чтобы навязать миллионеру Полозову верную линию поведения в отношении дочери, разыгрывает целый спектакль. Он собирает впечатляющий "консилиум из самых высоких знаменитостей великосветской медицинской практики» и для начала "действует» на самих знаменитостей (опять-таки их разыгрывает: гипнотизирует иностранным авВнторитетом Клода Бернара и недоступными устарелой уже компетенции новомодными терминами). "Хлопая глазами под градом черт знает каких непонятных разъяснений КирсаноВнва», консилиум послушно выполняет отведенную ему роль: "Важнейший из мудрецов приличным грустно-торжественным языком и величественно-мрачным голосом» объявляет ПоВнлозову итоги "исследования», тАФ режиссер между тем наВнпряженно следит за основным объектом воздействия: "он был совершенно уверен в эффекте, но все-таки дело было возбужВндающее нервы». По достижении желаемого Кирсанов посредВнством мастерского пируэта выводит со iены уже ненужных статистов (консилиум) и окончательно объясняется с ПолоВнзовым. "Экой медведь, как поворотил; умеет ломать», тАФ поВнражается тот искусству молодого манипулятора (с. 419).

Способов "поворачивания», как явствует из ряда других эпизодов романа, столько же, сколько людей: мягкие и жесВнткие, медленные и стремительные и т.д., тАФ "каждый темпеВнрамент имеет свои особые требования» (с. 423). Ряд фикций, на которые "крепится» романный сюжет, тАФ фиктивный брак, фиктивное самоубийство и прочие элементы, откровенно заимствованные из дешевой мелодрамы, тАФ своей придуманВнной, "лживой» стороной обращены к тем, кто правду восприВннять неспособен (или пока неспособен), а потому должен быть "поворачиваем» в нужную сторону исподволь, в обход воли и рассудка. Центральное место в романе занимает длинВнное, со множеством мизанiен, представление, которое КирВнсанов и Лопухов играют перед Верой Павловной из любви к ней и для ее же блага: цель игры, как подчеркивается снова и снова, тАФ не порабощение воли женщины, а, напротив, ее

292

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

эмансипация. Параллельно Верочка смотрит поучительные сны тАФ своего рода кино, где ей, также в обличье привлекаВнтельной зрелищной иллюзии, открываются истина и высшая польза.

Полезность и эффективность "заражающей» (художеВнственной) иллюзии в контексте вновь формирующегося мас-совидного социального дискурса у Готорна тАФ предмет озабоВнченности, у Чернышевского тАФ предмет интереса вполне практического. Способ существования "новых людей» в обоих романах устойчиво и неслучайным образом ассоциируется с театральной игрой. Можно сказать, что именно в невсамде-лишности бытия их сила: они свободнее лишенных вообраВнжения обывателей, чье поведение связано жестким социВнальным кодом, в рамках которого человек может быть "хитер» (подобно "допотопной» Марье Алексеевне), но вне котороВнго тАФ беспомощен. "Новые» с вызывающей свободой испольВнзуют, по мере необходимости, самые разные коды. Так, стуВндент-медик Лопухов умеет снять взглядом "мерку» не хуже потомственного аристократа, в разговорах с той же Марьей Алексеевной проявляет себя как деловой человек, способный преуспеть по откупной части, а в дальнейшем блестяще справВнляется с ролью американца.

Если поведение "новых людей» умышленно и театральВнно, то их речь двусмысленна: ее явное (для чужих, для всех) и тайное (для своих) содержание существенно разнятся. ГоВнворят как будто о семейных делах (Лопухов и Верочка), а по-настоящему тАФ о преобразовании общества; беседуют как будВнто об абстрактных вопросах (Лопухов-Бьюмонт и Катерина Васильевна), а по-настоящему тАФ объясняются в любви и т.д. Двойное кодирование речи в романе служило, конечно, средВнством защиты от нежелательных "ушей»400-401, но не менее

4оо~401 g отличие от Лопухова или Рахметова Холлингсуорт тАФ гражВнданин свободной страны, однако он тоже ведет себя "по-заговорщичесВнки», ощущение избранничества и "сверхозадаченности» в нем сочетаетВнся со скрытностью. Никого, помимо преданных единомышленников (круг таковых сужается до двух "юбленных в него женщин), он не считает нужным знакомить со своими планами, подвергая их зряшноВнму риску непонимания, критики, сомнения или насмешки. "Почему вы держите свои планы в секрете? тАФ спрашивает Холлингсуорта его несоВнстоявшийся прозелит Ковердейл. тАФ ... Если вы задумали разрушить наше содружество, созовите всех его участников, сообщите о своих намереВнниях, подкрепите их своим красноречием, но дайте им возможность себя защитить». тАФ "Меня это не устраивает... И я не обязан так поступать», тАФ отвечает Холлингсуорт. Общение для него тАФ не путь к взаимопонимаВннию, а способ сегрегации, разделения на своих и чужих, зрячих и сле-

Приложение. Разговоры о разговорах

293

важна и другая функция этого приема: тот факт, что смысл для "своих» не проговаривается, а лишь подразумевается, слуВнжит подтверждением их полнейшего взаимопонимания, соВнвместного пребывания в истине. Это верно, между прочим, не только для персонажей, но и для участников литературВнной коммуникации. Читатель романа учится слушать и поВннимать речь "надвое» и тем самым символически допускаетВнся в "ближний круг», причащается к новому сознанию.

Роман начинается с вызывающе дешевой iены в мелоВндраматическом вкусе, полной намеков на умышленность, акВнтерскую демонстративность поведения ее главного героя (ВлнеВнзнакомого господина»: "...пошумев ножом и вилкою... притих тАФ видно, заснул») и иронии в адрес "догадливой» публики-толпы, пытающейся истолковать ряд представленных ее вниманию ложных знаков (выстрел на мосту, записка на столе, найденная в реке фуражка). "Благоразумное большинВнство» устанавливает между знаками естественную тАФ на самом деле искусственную, предсказуемую смысловую связь, и дальВнше этого его проницательность не простирается. НастоящеВнго же, а не бутафорского читателя (т.е. "нас») издевательская ирония повествователя подталкивает к поиску альтернативВнного и более адекватного восприятия знака и текста: к воп-рошанию не о том, что они значат, но тАФ для чего. Роман и заканчивается, опять-таки спектаклем (Влс бокалами, с песВннью»), сотканным из намеков, которые подготовленный чиВнтатель понимает уже с полуслова. Театральное зрелище, как и искусство вообще, по Чернышевскому, не просто игра, но средство воспитания человека и совершенствования жизни. Заслуживает внимания то, как демонстративно и послеВндовательно повествователь в романе Чернышевского структуВнрирует свою аудиторию: по одну сторону тАФ "читательница» и "простой» (он же "неглупый») читатель, по другую тАФ "мудВнрец», "проницательный читатель» из числа "литераторов и литературщиков». Последний то и дело выказывает "опытВнность» и "догадливость»: знание литературных условностей, готовность классифицировать новую информацию на основе готовых схем. С ним, в отличие от "простого читателя», авВнтор то и дело "объясняется» с провокационной ехидцей, обВннажая несостоятельность суждений своего оппонента, кото-пых (в терминах пуританской традиции), "возрожденных» и "невозрож-денных». "Со мной, тАФ заявляет он Ковердейлу, тАФ или без меня. ДругоВнго выбора у вас нет» (с. 338тАФ339).

294

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

рый, при большой любви к "эстетическим рассуждениям», на поверку "не знает ни аза в глаза по части художественности» (с. 331). Компетентность "проницательного», может, и стоит чего-то в отношении традиционной литературы, но не той, представителем которой выступает повествователь. Признавая, что грешит, где вольно, где невольно, против "благородного вкуса»402, он свою эстетическую несостоятельность вызываюВнще оборачивает достоинством, утверждая новые критерии ценности и оценки, и в результате получается "хоть и нехуВндожественно, да все же более художественно». На смену соВнсловной элите, чей привилегированный статус был закреплен традицией и приобщенностью к культурному канону, готоВнвится заступить элита идеологическая, которая свой руковоВндящий статус декретирует в порядке культурной революции403, осуществляемой именем и во благо "масс».

402 Самим Чернышевским неопределенность социально-культурноВнго статуса, по-видимому, переживалась подчас весьма болезненно. Ср. iену, зафиксированную в воспоминаниях В. Короленко: "...в это вреВнмя Чернышевский вынул платок и высморкался. тАФ Что, хорошо? спроВнсил он к великому нашему удивлению. Хорошо я сморкаюсь? Так себе, не правда ли? Если бы у вас кто спросил: хорошо Чернышевский сморкаВнется, вы бы ответили: без всяких манер, да и где же какому-то бурсаку иметь хорошие манеры. А что, если бы я вдруг представил неопроВнвержимые доказательства, что я не бурсак, а герцог, и получил самое наВнстоящее герцогское воспитание. Вот тогда бы вы тотчас подумали: А-а. Нет-с, это он не плохо высморкался, это и есть настоящая, самая редВнкостная герцогская манера... Верно?..» (Короленко В. Воспоминания о Н.Г. Чернышевском. Л., 1891. С. 25).

Этот "аргумент» можно было бы отнести за счет индивидуальной "закомплексованности», если бы он не был употреблен в ответственном контексте тАФ по ходу разговора о литературе, об инерционности суждеВнний публики, укорененных в сословной стратификации традиционной культуры.

403 Предвосхищение этой логики (впоследствии развернутой в масштабах целого общества) видится в мелкой бытовой детали из восВнпоминаний Наталии Татариновой, чьим домашним учителем в конце 1850-х годов был Николай Добролюбов. Уже тогда пользовавшийся реВнпутацией радикала, он, бывая иногда на вечерах в богатом светском доме Татариновых, никогда не танцевал и в общем разговоре не участвовал. Мучительная (субъективно) неловкость провинциала, лишенного неВнобходимых культурных навыков, перетолковывалась восторженной ученицей (и не только ею) как программное, "для обличения» тАФ т.е. по-новому нормативное тАФ поведение. Эта проблематика подробно аналиВнзируется в книге: Паперно И. Семиотика поведения: Николай ЧерныВншевский тАФ человек эпохи реализма. М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Приложение. Разговоры о разговорах

295

Чернышевскому очень хочется верить, что тип Лопухова-Кирсанова-Рахметова счастливо соединяет в себе на первый взгляд несоединимые свойства проповедника и актера (иллюВнзиониста), носителя истины и манипулятора кажимостями, иначе говоря, "Холлингсуорта» и "Вестервелта». Разбирая, как ловкость Марьи Алексеевны потерпела фиаско сравнительно с хитростью Лопухова, повествователь допускает удивительВнную оговорку о сходстве двух "крайних сортов человеческого достоинства»: совершенно честного, бесхитростного человеВнка и гения "плутовской виртуозности», покрытого "абсолютВнно прочной бронею» (с. 93) притворства. Первый разумен и нравствен, второй тАФ эффективен применительно к обстояВнтельствам; первый олицетворяет цель, второй тАФ средство. В идеале они могли бы, и даже должны, объединить усилия в союзе, на условиях единения цели (содержания) и средства (формы) как инстанции высшей и низшей, диктующей и подВнчиненной, указующей и исполняющей.

В XXX главе романа, в критический момент сюжетного развития, Вера Павловна спрашивает Рахметова: "Так, по-ваВншему, вся наша история тАФ глупая мелодрама?» Тот отвечает: "Да, совершенно ненужная \"мелодрама\" с совершенно ненужВнным трагизмом» (с. 310). Если, однако, понимать слово "меВнлодрама» не в бытовом, а в литературном смысле и иметь в виду не конкретный эпизод, а роман в целом, то перед нами как раз нужная мелодрама: "глупое» зрелище, не вызывающее доверия, зато "нужным» образом воздействующее на "нужВнную» аудиторию. Как не вспомнить дискуссию, которая в эти же годы развертывалась в американской культуре по вопросу о том, совместима ли рыночная "игра в доверие» с нравственВнным целеполаганием? Герои традиционной американской авВнтобиографии, как мы могли убедиться, усиленно пытались соединить лицедейские, "шарлатанские» таланты с претензией на учительство и социальную образцовость. В русском контекВнсте эта проблема также предстала неожиданно актуальной.

Логику Чернышевского тАФ при всей в иных отношениях с ним несовместимости тАФ разделял Ф.М. Достоевский. РазВнмышляя о способах распространения книжной культуры в русском народе, он указывал, в частности, на то, что прямое назидание и "проповедь» менее действенны, чем апелляция к удовольствию и интересу, сохраняющая за адресатом праВнво свободного выбора (в значительной мере иллюзорное, тем не менее высоко ценимое). "Спекуляция лучше; в видимом желании выманить у народа деньги, право, было бы больше с ним панибратства и равенства, а ведь оно-то в этом случае

296

Т. Бенедиктова. ВлРазговор по-американски»

Приложение. Разговоры о разговорах

297

и нужно, потому что народ это любит, и уж, конечно, скоВнрее доверит своему брату, чем опекуну». Видимость того, что книга "как будто издана и распространена для одних барыВншей», расположит к ней массового читателя, ценящего неВнпринудительность в общении и рассуждающего примерно так: "... спекулятор тАФ какой же барин?.. Спекулятор тАФ свой брат, гроши из кармана тянет, а не напрашивается с своими учеВнными благодеяниями». Сложность, по мысли Достоевского, связана с необходимостью "обратить умышленного просветиВнтеля в спекулятора». "Тут нужно очень схитрить, чтоб неприВнметно было народу. Так что всего бы лучше было, если б этот друг человечества и вправду был спекулянт», или, если б был просветителем, то "наивно и даже бессознательно» (курсив Достоевского)404. Характерным образом устремляясь в крайВнность, Достоевский воображает учителя нравственности, коВнторый совершенно не сознает своего учительского статуса, а мыслит себя исключительно коммерсантом, "спекулятором» и, таким образом, учит, как бы сам о том не подозревая. Достоевский идет здесь на откровенный "пережим» в усилии отдать должное индивидуальной свободе, праву на непринуВндительность выбора и в то же время обеспечить единство "телеологической цепочки», соединяющей средства и цели, включая высшую социально-нравственную цель.

Будущее России, являемое Вере Павловне в снах (которые читателю XIX в. должны были напоминать мелодраматичесВнкие iены, а читателю XX в. подозрительно напоминают рекВнламные ролики), очень похоже на Блайтдейлскую коммуну тАФ только в увеличенном масштабе. Американские контакты Лопухова и Рахметова тАФ отражение живого интереса российВнских радикалов 1860тАФ1870-х годов к опыту заокеанских начиВннаний405, который (интерес) был никак не случаен.

Если что объединяло Россию и США в XIX в., как, впроВнчем, и позже, тАФ это демографические масштабы: огромность человеческих множеств, способных подняться к социальной и культурной активности, проблема управления этой активВнностью, ее направления в желаемое для "асти русло. Тот же XIX век тАФ время становления "популярных» культуры и ли-

404 Достоевский Ф.М. Цит. соч. Т. 11. С. 119, 140.

Влs Об этом см. раздел: Секс и секты в телах и текстах: Где был Рахметов, пока не вернулся Шатовым // Эткинд А. Толкование путеВншествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

тературы, которые вскоре начнут называться "массовыми»: начало соперничества "между дешевой книжонкой о мирском преуспеянии и житием святого, между приключенческим романом и повестью Толстого или Тургенева, между бескоВннечной сагой о разбойниках в еженедельных выпусках копеВнечной газеты и еженедельным же профсоюзным листком с песнями о революционной борьбе»406. Сам по себе факт таВнкого соперничества, подчеркивает американский исследоваВнтель этой проблемы Дж. Брукс, не представлял собой ничего оригинального, оно наблюдалось в это время и в Западной Европе, и в Америке. Но его характер и исход определились всецело спецификой русской ситуации. В то время как в Соединенных Штатах издания, поддерживаемые социальныВнми меценатами, были постепенно вытеснены популярной коммерческой продукцией, в России именно последняя окаВнзалась в уязвимом положении. В неприятии ее "цинизма» (а именно склонности "апеллировать к мирским устремлениям и материальным грезам»), подчеркивает Брукс, неожиданным образом объединились самые разнородные социальные силы, от революционных радикалов до либеральных просветителей, от популистов до западников, от иерархов церкви до государВнственных бюрократов. После революции 1917 г. благородный утопизм российского просветительства был "взят на вооруВнжение» строителями социалистической культуры, исполВнненными решимости создать новый мир, где чисто развлекаВнтельному, невоспитательному чтиву места как бы и не предполагалось.

ВлПолитически корректная» литературная продукция, коВнличественно господствовавшая в России (СССР) под маркой "социалистический реализм», сопоставима с массовой комВнмерческой беллетристикой. Можно говорить о двух версиях функциональной эстетики, сработанной под популярную аудиторию и принятой ею. И в той, и в другой явственно выражено утопическое начало, редуцированное (для удобства потребления) к формуле: производственно-назидательной или авантюрно-любовной. И той и другой жизнь изображается сквозь призму простого желания, но в социалистическом реализме его исполнение выглядит как ступень на пути к коллективной цели, бесконечно отодвигаемой в будущее. Огромность совместно прилагаемых усилий и приносимых жертв повышает и подчеркивает ее (этой цели) неразменную ценность. Литература стремится служить источником катар-

406 Brooks J. When Russia Learned to Read. N.Y., 1978. P. 298..

12. Заказ № 1210.

298

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

сического переживания, ощущения приобщенности к сверхВнсмыслу. Это дискурс "асти "в духе Холлингсуорта»: он споВнсобен "пробудить энтузиазм человеческих множеств (на уровВнне великой исторической трагедии, создавая почву для уверенного единения взглядов), но не дает инструментов для анализа общественного мира»407.

В коммерческой беллетристике, обслуживающей аудитоВнрию "в манере Вестервелта», символическая награда сопряжена с актом досугового потребления, который осуществляется на индивидуально-контрактной основе, отличается дискретносВнтью, дробностью. Краткосрочный кредит читательского внимаВнния возвращается в виде непосредственного удовольствия и самоутверждения в воображении. "Инструментов для анализа общественного мира» этот дискурс также не дает. Не требует он от читателя и акта веры, хотя в иных отношениях "популярВнная культура напоминает светскую религию, обещающую освобождение, только не в ином мире, а в этом»408.

Коммерческая монокультура, внешне непохожая на моВннокультуру идеологическую, тем не менее родственна ей функционально, тАФ можно сказать, что в них проявляются две версии современного дискурса "асти, конкурирующие в глоВнбальном культурном и социальном пространстве. "Романы про любовь», написанные в Америке и в России полтораста лет назад, оказываются в этом смысле и сегодня на удивление актуальны.

4. Разговоры по-домашнему. У.Д. Хоуэллс и И. Гончаров

Самое лениво сказанное слово в семье имеет свой оттенок. И бесконечВнная, своеобразная, чисто филологичесВнкая словесная нюансировка составляВнет фон семейного общения

О. Мандельштам

И.А. Гончаров и У.Д. Хоуэллс принадлежат к числу хуВндожников-бытописателей, для которых характерна осознанВнная озабоченность проблемой национального своеобразия.

407 Robin R. Socialist Realism: An Impossible Aesthetic. Stanford: Stanford University Press, 1992. P. xxvi.

408 Twitchell J.B. Carnival Culture. The Trashing of Taste in America. N.Y.: Columbia University Press, 1992.

Приложение. Разговоры о разговорах

299

Оба тАФ реалисты по самоопределению и стойкой литературВнной репутации. Оба видели свою миссию в освобождении литературы от обветшалых, заемных (ассоциируемых на том этапе с романтизмом) формально-жанровых условностей, в верном отображении отечественной жизни. Внимание к наВнциональному проявляется у обоих не только в фиксации специфических реалий, но и в усилиях создать художественВнную версию "базового» для национальной культуры типа личности. Успех в этом обоих прозаиков общепризнан: роВнманы "Обломов» (1859) и "Возвышение Сайласа Лэфема» (1885) с момента их написания и по сей день настойчиво обсуждаются в аспекте национального своеобразия запечатВнленных в них человеческих типов и картин жизни.

Проблема национальной специфики как специфики реВнчевой ясно осознавалась авторами обоих романов: язык, речь, по убеждению Гончарова, тАФ "самое живое и чуть ли не единВнственное выражение национальности»409. Драматический комВнпонент художественной прозы тАФ iены быта, пронизанные диалогами или описывающие общение, тАФ с его точки зрения, труднее всего поддается переводу: "драматические произвеВндения вообще всегда бледнеют даже в хороших переводах на другие языки»410. Последнее происходит оттого, что смыслоВнвые импликации, соединяющие микроконтекст внутрироман-ного общения с макроконтекстом "родной» культуры, узнаВнваемы и драгоценны для "своих», но для "чужих», иноязычных читателей, увы, теряются (тем более, что их прояснение и реконструкция, как правило, не осознаются переводчиком как специальная задача). Себя, наряду с Гоголем и Островским, Гончаров относил как раз к числу "тесно национальных жиВнвопиiев быта и нравов русских», которые "не могут быть переводимы на чужие языки без ущерба достоинству их соВнчинений»411. Со своей стороны, и Хоуэллс утверждал: в лиВнтературе "мы хотели бы слышать подлинную американскую речь, во всем разнообразии ее говоров тАФ теннессийского, филадельфийского, бостонского, нью-йоркского»412, тАФ разноВнобразии, рассчитанном, как нетрудно предположить, исклюВнчительно на американское ухо.

Предлагаемые к сопоставлению романы тАФ "Обломов» и "Возвышение Сайласа Лэфема» сосредоточены на камерной, сугубо домашней ситуации тАФ коллизиях, ошибках, недора-

409 Гончаров ИЛ. Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1980. Т. 8. С. 414.

410 Там же. С. 468.

411 Там же. С. 464.

412 Howells W.D. Selected Literary Criticism in 2 vols. Bloomington: Indiana University Press, 1993. Vol. 2. P. 5тАФ6.

12*

300

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зумениях внутри любовного треугольника, но в качестве фона подразумевается широкая картина общества, переживающего болезненный процесс самопреобразования. В обоих романах обильно представлена бытовая, неформальная диалогическая речь и достаточно осознанно, на наш взгляд, выстраивается своеобычный "образ речи». Образы эти мы и попытаемся соВнотнести. Приводимые ниже наблюдения и тезисы формулироВнвались совместно с М.Б. Раенко в ходе написания его кандиВндатской диссертации и частично отражены в публикации: Т.Д. Бенедиктова, М.Б. Раенко "Образ речи» в романе. К пробВнлеме моделирования национально-специфического дискурса (на материале произведений И.А. Гончарова и У.Ф. Хоуэллса) // Вестник МГУ. Серия 9. Филология. тАФ- 2000, № 4.

Русская речь в романе Гончарова типизируется в речи Обломова (фигуру которого автор, по собственному признаВннию, выписывал "ощупью», чувствуя инстинктивно, как в нее "вбираются мало-помалу элементарные свойства русского человека»413) и "обломовцев», включая людей, облепляющих Илью Ильича в Петербурге: обломовскую атмосферу он восВнпроизводит всюду, куда ни переезжает. В большинстве ситуВнаций общения, представленных в романе, центральный герой не только фигурирует как один из субъектов, но и "задает тон», поэтому образ "обломовской речи» воспринимается как образ "русской речи» (иронически окрашенный, даже слегка гротескный, что не отнимает у него поэтического обаяния). Единственно в речи Штольца, по замечанию Вайля и Гени-са, "слышен чужеземный синтаксис»414.

Общение в Обломовке тАФ принципиально общение "своВних»: долго, тесно, привычно и неразлучно живущих людей. Доля устойчиво-общего в их жизненном опыте так высока, а образ жизни так ритуализирован и предсказуем, что функВнция обмена в быту и в речи едва ли не атрофирована: "поВнменяться... идеей нечего и думать»415. Собеседникам нечем обмениваться, поскольку "все видятся ежедневно друг с друВнгом; умственные сокровища взаимно исчерпаны и изведаны» (с. 132), а "интересы... сосредоточены на них самих» (с. 106). Жизнь определяется как совместное проведение времени, ее

413 Гончаров И.А. Цит. соч. С. 106.

414 Вайль П., Гете А. Родная речь. М.: Независимая газета, 1995. С. 124.

415 Гончаров И.А. Собр. соч. Т. 4. С. 178 (далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страниц в тексте).

Приложение. Разговоры о разговорах

301

высшая радость и ценность тАФ наслаждение совместностью, взаимопричастностью416.

Поскольку все люди воспринимаются как близкие, "свои», проникновение в подробности жизни (Вл...переберут весь окоВнлоток... проникнут не только в семейный быт, но в сокроВнвенные замыслы и намерения каждого, "езут в душу...» (с. 138), выглядит не как беiеремонность, а как семейственВнная интимность417. И наоборот, отчуждение, оценка в качеВнстве "другого» переживаются как акт негуманности тАФ "изверВнжение из круга человечества» (с. 27). Любить другого человека, с пафосом утверждает Илья Ильич в разговоре с Пенкиным, значит помнить в нем самого себя, обращаться с ним как с самим собою. В идеале не должно быть никого, к кому нельзя было бы перебросить мостик родственного сопереживания. Обломовский разговор строится поэтому как ритуальное тАФ снова и снова тАФ описание круга жизни, в который включаВнется все расширяющееся число "своих». За пределами круга темнеет мир чужаков, неведомых и неинтересных, зато внутВнри тАФ уважительно и любовно, по имени-отчеству перебираВнемые: Наталья Фаддеевна, Мария Онисимовна и муж ее ВаВнсилий Фомич, Анна Андреевна Хлопова, Маланья Петровна, Лука Савич, Алексей Наумыч ... Тот же ритуал соблюдается в петербургской "мини-Обломовке», в частности в беседе Ильи Ильича с Судьбинским: "Ну, а что Кузнецов, ВасильВнев, Мехов?..» А также Иван Петрович, Семен Семеныч, Пе-ресветов, Свинкин... По поводу неведомого Олешкина, упоВнмянутого, как, впрочем, и все перечисленные выше лица в первый и последний раз, между собеседниками происходит прочувствованный обмен репликами чуть ли не на десяток строк: "\"Он добрый малый\", тАФ сказал Обломов. \"Добрый, добрый; он стоит\". тАФ \"Очень добрый, характер мягкий, ровВнный\", тАФ говорил Обломов. \"Такой обязательный\", тАФ прибаВнвил Судьбинский. \"...Прекрасный человек! Отличный челоВнвек!\" тАФ заключил Обломов» (с. 26).

416 Идиллия, разумеется, то и дело выворачивается в иронию, наВнпример при характеристике общения старого Обломова с дворовыми: оно вполне бессмысленно и лишь обозначает сопричастность муравьиным хозяйственным хлопотам: "Эй, Игнашка? Чего несешь, дурак? тАФ спроВнсит он идущего по двору человека. тАФ Несу ножи точить в людскую, тАФ отвечает тот, не взглянув на барина. тАФ Ну неси, неси; да хорошенько, смотри, наточи!» (с. 113). Откровенно отталкивающим выглядит "свойВнство» в обличье хамоватой фамильярности, которую так долго и приВнвычно терпит Обломов от "земляка» Тарантьева.

417 Следы дискурса добрососедской сплетни тАФ не без оттенка, коВннечно, пародийности тАФ прослеживаются и в речи повествователя, наВнпример при характеристике меняющегося отношения Агафьи Матвеев-

302

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Тавтологический повтор, напоминающий отчасти ритмиВнческие формулы, употребляемые при сказывании сказки, обильно представлен в речи гончаровских персонажей. СоВнвершенно нефункциональный с точки зрения обмена инфорВнмацией (что во многих случаях служит источником комичесВнкого эффекта), он выполняет другую, по-своему не менее ценную функцию, обеспечивая синхронизацию индивидуальВнных жизненных ритмов, моторную мимикрию, эмоциональВнное отождествление.

Адекватной заменой повтору выступает уютное и недокучВнное "глубокое молчание» (с. 134) тАФ необходимая фаза во всяВнком обломовском разговоре: "Потом уже переходят к молчаВннию...» (с. 136). Молчание обозначает нулевую степень содержательности общения, но одновременно его высшую наполненность, эмоциональный комфорт, душевную слиян-ность, когда излишне уже всякое опосредование, в том чисВнле словом. В качестве "идеального собеседника» при Обломове существует некто Алексеев, неизменно и молчаливо согласВнный, сочувствующий, сопереживающий и представляющий в этом отношении "какой-то неполный, безличный намек на человеческую массу» (с. 33), с чьей стороны максимум родВнственного участия неотличим от максимума безразличия.

Ценность, даже более высокую, чем молчаливое внимаВнние-понимание, представляет собою единение в экстатичесВнком (со)переживании, будь то совместный смех (когда "все хохочут долго, дружно, несказанно, как олимпийские боги», с. 138) или совместные слезы. В развитии романного действия критические моменты общения персонажей сопровождаются почти неизменно совместно проливаемыми слезами: Штольц, прощаясь с родным домом, плачет вместе с благословляющей его крестьянкой; слезы льются в патетический момент объясВннения Обломова с Захаром: "Захар продолжал всхлипывать, и Илья Ильич был сам растроган... и последние упреки досВнказал дрожащим голосом, со слезами на глазах» (с. 96); ОльВнга и Обломов вдруг плачут в неожиданном предчувствии любВнви, уже вместе, хотя и не вполне еще вместе; они же вновь проливают слезы в момент прощания: "Он молчал и в ужасе слушал ее слезы ... взял ее руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы» (с. 374).

Типический обломовский разговор (между матушкой Ильи Ильича и Натальей Фаддеевной) достигает кульминации именВнно в совместном плаче, по видимости беспричинном, ничем не

ны к Обломову: "Отчего же с некоторых пор она стала сама не своя? ...Скажут, может быть, что... Хорошо. А почему...?» (с. 383тАФ384).

Приложение. Разговоры о разговорах

303

мотивированном: "Сидят подолгу, глядя друг на друга, по вреВнменам тяжко вздыхают. Иногда которая-нибудь и заплачет.

тАФ Что ты, мать моя? тАФ спросит в тревоге другая.

тАФ Ох, грустно, голубушка! тАФ отвечает с тяжелым вздохом гостья. тАФ Прогневали мы господа Бога, окаянные. Не бывать

добру.

тАФ Ах, не пугай, не стращай, родная! тАФ прерывает хозяйка.

тАФ Да, да, тАФ продолжает та. тАФ Пришли последние дни: восстанет язык на язык, царство на царство... наступит светопВнреставление! тАФ выговаривает наконец Наталья Фаддеевна, и обе горько плачут» (с. 138). Страх, тревожность изображаются здесь как эмоция отчужденная (в данном случае комически) от практического повода и здравого смысла, тАФ. можно сказать, стихийно эстетическая, ценимая сама в себе, в своей абсолютВнной "незаинтересованности» и эмпатическом потенциале418.

Излюбленная форма проведения досуга в Обломовке тАФ сказывание сказок. Ситуация предполагает со стороны как рассказчика, так и слушателя взаимную доверчивую преданВнность вымыслу тАФ не новому, а хорошо знакомому, пришедВншему к участникам общения "в стереотипном издании стариВнны, в устах нянек и дядек» (с. 119). Сказитель и его аудитория совместно переживают перипетии сказки тАФ смеются, плачут, дрожат от страха, устают, волнуются, торжествуют. "Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила рассказам. Глаза старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения; голос возвышался до непривычных нот. Ребенок, объятый неведомым ужасом, жался к ней со слезами на глазах» (с. 121). Кульминация сопереживания (фактически со-бытия) сопроВнвождается порывом к телесной близости, воплощающей полВнноту любовного доверия: "ребенок не выдерживал: он с треВнпетом и визгом бросался на руки к няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни» (с. 122).

Сказка важна тем, что открывает доступ в общее ценноВнстное пространство (предания, традиции, коллективного воВнображения), служащее "обломовцам» основанием самоиденВнтификации и источником жизненных идеалов: маленький Илюша воображает себя сказочным добрым молодцем и даже взрослым продолжает невольно мечтать о Миликтрисе Кир-битьевне. Сказочные нормы добра и зла, красоты и безобра-

418 Идеально-желанное общение с гостьей-собеседницей описываВнется в другом контексте следующим образом: "То-то бы обнялись да наплакались с ней вдвоем!» (с. 131).

304

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

зия, и т.д. принимаются слушателями обоюдно и безусловВнно: критика, индивидуальная рефлексия с их стороны исклюВнчаются самим способом бытования жанра.

Доверие русского человека к "соблазнительным сказаниВням старины» (с. 121), пожизненное пребывание "в рабстве» (с. 119) у поэтического вымыслатАФ приверженность, иначе говоря, мифологическому сознанию тАФ повествователем в романе оцениваются неоднозначно. Поэзия сказки (может быть, вообще поэзия) зиждется на том, что повседневно-пракВнтический мир воспринимается через "другой, несбыточный», однако же, реальный "в высшем смысле»: именно он выстуВнпает средоточием нравственных смыслов и эстетических ценВнностей. Знаками сопричастности им в быту выступают взаВнимное доверие, преданность, эмпатия.

Иронически заостряя коллизию, Гончаров доверяет роль носителя поэтического мифа никчемному лежебоке, чья преВнтензия на избранность (внушенная архаичным укладом и любовным окружением детства) в социальном отношении смехотворна, но в нравственном тАФ законна и даже свята: любой человек достоин почитания и любви, "каков он есть», независимо от меры социальной успешности. Верно, впрочем, и другое: довериться Обломову значит принести себя тАФ в практическом и социальном отношении тАФ в жертву, что в какой-то момент остро сознает Ольга: "А я? ...Я зачахну, умру... за что, Илья?» (с. 374). Боязнь зряшной жертвы, ограВнниченность веры-любви индивидуальным интересом останавВнливают Ольгу419: она начинает сомневаться в несомненном тАФ в "голубиной нежности» Обломова: "...где ее нет!»420. НравВнственный идеал приходит в подспудное, но принципиальное противоречие с требованиями практической жизни. Выбор между "золотом в недрах горы» и "ходячей монетой» (т.е. неразменным сокровищем и средством обмена), соответственВнно между доверчивостью-верой и критицизмом, между эмпа-тией и рассудочностью в романе предстает как необходимый и невозможный одновременно. Аргументы в пользу второй

419 Но не Пшеницыну: двигатель ее бытия, в целом удручающе бесВнсознательного, безличностного, тАФ самозабвенное почитание символичесВнкой ценности, воплощенной в лице Обломова-барина.

Вло Не только Обломов, но и Ольга разыгрывает в романе сказочВнный сюжет тАФ в ее случае сюжет о преображении чудища любовью. Положенного счастливого конца у сказки и здесь не получается тАФ в силу дефектности героя (так предпочитают думать Ольга и Штольц). ВпроВнчем, как писал еще Ал. Григорьев, дефектность чувства героини тАФ в смысле маловерия, "небеззаветности» тАФ тоже налицо.

Приложение. Разговоры о разговорах

305

возможности (более чем) уравновешиваются поэтическим и нравственным обаянием первой.

Возвращаясь в свете сказанного к теме разговора, позвоВнлим себе еще раз констатировать очевидное: типичный "обВнломовский» разговор отличается высокой степенью взаимного вчувствования и низкой степенью рефлексии. Образцом моВнжет служить знаменитая (открывающая роман) iена, котоВнрую самозабвенно и, надо полагать, привычно разыгрывают Обломов и Захар: поводом выступают мнимо-оскорбительные (Влядовитые», "жалкие») слова, как то: "другой», "огорчил», "благодетельствует», "неблагодарные». Слова эти, исключиВнтельно за счет капризной игры коннотативных, контекстуальВнных значений, провоцируют в обоих собеседниках весьма яркие переживания: гнев, страдание, очистительные слезы, примирение в итоге. Оглянувшись потом на происшедшее сторонним, критическим взглядом, Обломов испытывает неоВнжиданный и острый стыд. "Что, если б кто-нибудь слышал это?.. тАФ думал он, цепенея от этой мысли. тАФ Слава Богу, что Захар не сумеет пересказать никому; да и не поверят; слава Богу!» (с. 100). Слово в "обломовском» общении потому так ценит поэзию интимности и бежит чужого слуха, что его ценность и действенность реализуются преимущественно, а то и исключительно в "субъект-субъектном» измерении. При этом общее и общность так естественно полагаются чем-то данным, исходным, что дифференциация "речи для себя» и "речи для других» (Л. Выготский) осознается как проблема и необходимость разве только в редких, сугубо формальных (Влнеестественных») ситуациях. В норме, в рамках настоящеВнго разговора речь обеспечивает прежде всего эмоциональное сопереживание, а сверх того, в идеале, "разработку» эмоции вглубь, как золотой (смысловой) жилы тАФ "добывание» (с. 333) смысла через эмоцию. Именно так Илья Ильич переживает свою беседу с Ольгой: "Да, я что-то добываю из нее, тАФ дуВнмал он, тАФ из нее что-то переходит в меня» (с. 202). Едва ли не самая ценная составляющая таких разговоров связана с бессловесным, интуитивно-эмпатическим "узнаванием» мысВнлей друг друга, а высшая полнота общения тАФ с мгновенияВнми, когда внешний облик другого становится прозрачен и в нем (или им) начинает говорить нечто иное и большее, чем индивидуальный характер. Так, в iене объяснения в любви Ольга встречается со взглядом Обломова: "...им глядел не Обломов, а страсть. Ольга поняла, что у него слово вырваВнлось, что он не "астен в нем и что оно тАФ истина» (с. 206).

306

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Совместное переживание ценности в общении неизмериВнмо значительнее, чем простое согласие по поводу факта. ПоВнследний (факт) и в бытовом диалоге, и во внутренней речи персонажей с легкостью "вплавляется» в готовый сюжет поВнэтической сказки421 и в новом контексте восприятия предВнполагает уже не практическую, а эстетическую, точнее эсте-тико-нравственную, реакцию. Так, известие о бежавших мужиках в сознании Обломова преобразуется в художественВнную картинку, которая начинает жить своей жизнью и обраВнстать деталями, явно не идущими к делу, но неотразимо взыВнвающими к сочувствию: "Поди, чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели в лесу?» (с. 97). СходВнной "животрепещущею верностью подробностей и рельефноВнстью картин» (с. 120) отличались и нянины сказки, и рассказы обломовских мальчишек о чужаке, найденном за околицей в канаве, который оказался оборотнем и "чуть не съел Кузьку». Мерой "натуральности» во всех этих случаях является способВнность слова рождать в адресате доверие, "заражение», полноВнценный эмоциональный отзыв. Эффект "натуральности» неВнредко обеспечивается как раз отступлением от фактической истины (в прошении по начальству ушлый Тарантьев советует сослаться на "двенадцать человек детей», Захар, выпрашивая милостыню, канючит о "тридцати сражениях» и т.д.).

Эмпатическая модель общения ценит разговор как средВнство возбуждения "поэтического резонанса», гармонической взаимонастройки, в которой, как минимум, подтверждается общность собеседников в конкретном переживании, тАФ как

421 Ср., например, разговор слуг у ворот дома в Гороховой улице: при всей бытовой заурядности, он строится по "поэтическим» законам тАФ как образцовое плетение словес, в которое каждый по очереди вносит вклад. Барыня или барин предстают (в частности, у Захара) то сказочВнным чудовищем, которое грозится повесить, сварить в горячей смоле да щипцами калеными рвать и т.д., то сказочно же несравненным умВнницей и красавцем: "золото, а не барин», "и во сне не увидать такого барина». Ругательное идиоматическое выражение (про "черта лысого») плавно перетекает в конкретно-индивидуальную характеристику (плеВншивого Захара), а спонтанно возникшая тема волос и таскания за воВнлосы превращается в повод для совместных риторических упражнений: их ритуальную природу подчеркивает рефреном повторяемая реплика про барина, который и не ругается даже, а "глядит, глядит, да и вцеВнпится...» (с. 121/ Бурная игра эмоций (гнев, страх, обида, язвительное торжество, поэтическое вдохновение) разрешается примирением и обВнщим походом в полпивную. Разговор нефункционален, никак не содейВнствует продвижению сюжета и как участникам, так и косвенному соВнучастнику-читателю служит источником чистого наслаждения.

Приложение. Разговоры о разговорах

307

максимум, раскрывается уникальность каждой из личностей в их обоюдной преданности надличной духовной норме. Мягкая ирония, с какой эта модель характеризуется в ромаВнне, не отменяет, а лишь подчеркивает сочувствие к ней саВнмого Гончарова как художника слова.

* * *

Роман "Возвышение Сайласа Лэфема» (1885) тоже можВнно прочесть как этюд об общении и проблематичности обВнщения. В семействах Лэфемов и Кори, взамодействие между которыми формирует одну из двух главных сюжетных линий романа, беседа тАФ любимое времяпрепровождение, но наскольВнко же это разные виды беседы! Словесное фехтование, приВннятое в гостиной Кори, повергает простоватого Сайласа ЛэВнфема в обескураженное молчание: "Подобные разговоры были Лэфему неведомы»422^423. Кори со своей стороны безжалостВнно судят о манере беседовать, принятой у Лэфемов: "чудоВнвищные речи» (с. 250).

Различие, дифференциация тАФ определяющая характериВнстика жизни, как она изображается в романе. Мир пребываВнет в состоянии постоянного несоответствия самому себе. Он пестр, объемлет множество "интерпретативных сообществ», в каждом из которых принят свой язык общения, главенствуВнют свои нормы и приоритеты. "Мы на этих людей не похоВнжи» (с. 176) тАФ это ощущение сформулировано миссис Лэфем, но испытывается буквально каждым персонажем романа по множеству конкретных поводов. С осознания непреодолимоВнсти различия (impassable differentiation) начинается романичесВнкая интрига, его подтверждением (Влdifferences remained uneffaced, if not uneffaceable») она разрешается. Молодежь видит жизнь иначе, чем зрелые люди, дамы тАФ иначе, чем мужчины, делец тАФ иначе, чем газетчик, и так до бесконечВнности. Трюизм, возведенный в степень, становится принциВнпом восприятия и сообщает картине жизни специфическую окрашенность. Розность и различие интересов, обусловленВнные возрастной, социальной, тендерной, профессиональной и т.д. принадлежностью (даже людей родных, повседневно и тесно общающихся, разделяют невидимые разрывы), с одной стороны, удручают, с другой тАФ утверждаются как специфиВнческая ценность, тАФ в любом случае подлежат тщательному "замеру», оценке, обсуждению.

422-423 Хоуэляс У.Д. Возвышение Сайласа Лэфема: Гость из Альтурии: Романы. Эссе. М.: Худож. лит., 1990. С. 186 (далее ссылки на это издаВнние с указанием страниц в тексте).

308

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Пп

тАвпожени

Разговоры о разговорах

309

ВлНепрозрачность», высокая степень автономии и "самоВнстояния» ценимы и культивируемы американцами, подчеркиВнвает Хоуэллс, во всех сферах человеческих отношений, вклюВнчая даже традиционно интимные, семейные424. В романе, коллективными героями которого являются две семьи в двух поколениях, комментарии на этот счет звучат многократно, из уст повествователя и из уст основных персонажей425. КажВндый из них, оставаясь членом семейного сообщества, прожиВнвает свою драму наедине тАФ разорения (Сайласа), ревности (миссис Лэфем), неразделенной любви и вины (Пен), обмаВннутых надежд (Айрин). В силу несовпадения контекстов восВнприятия одно и то же событие вызывает противоположные реакции: именно поэтому, а не в силу личной черствости Пен испытывает облегчение, узнав о финансовых затруднениях отца, а миссис Лэфем благодарит Бога за милосердие, когда слышит, что их сгоревший новый дом не был застрахован. Снова и снова по ходу повествования создаются микроситуВнации, напоминающие читателю о "несообщаемоетДв» личных миров: например, ведя как будто общий разговор, персонаВнжи вкладывают разный смысл в одно и то же слово или меВнстоимение. Отец пытается поделиться с дочерью мучительВнной для него проблемой, но та толкует его слова, исходя из собственной озабоченности, а заметив нелепость ситуации, горько смеется: "Девушка засмеялась. Она думала о своей заботе, отец тАФ о своей. Значит, надо вернуться к его делам» (с. 265). (В оригинале последняя фраза куда красноречивее: "She must come to his ground». Разговор не сводит собеседВнников на общей "почве» тАФ "ground»: каждый последовательВнно пребывает на своей.)

Никто или почти никто в романе не стремится обмануть другого, многочисленные недоразумения, "цепляясь» за ко-

424 Способ общения четы Лэфем характеризуется как "новоанглийВнская манера»: ее отличает всегдашнее грубоватое взаимное подтруниВнвание, за которым, как за маской, прячется взаимное расположение. Внешняя невыразительность, непроницаемость (модель поведения, заВнпечатленная в выражениях: dead pan, poker face) нередко фигурируют в американском фольклоре как характерное свойство янки.

425 Вмешательство в личную жизнь подросших детей, тесная родиВнтельская опека в Америке, в отличие от Европы, не считаются допусВнтимыми, утверждает, в частности, Бромфилд Кори (имея в виду и свои отношения с сыном Томом). Внутри семьи культивируются тщательное соблюдение дистанции, взаимная отстраненность, видимость равнодуВншия в общении: "Смешно принимать к сердцу то, во что мы не вмеВншиваемся... единственный наш лозунгтАФ это руки прочь» (с. 106тАФ107).

торые развивается сюжет, происходят из "естественной» и непреодолимой разгороженности референциальных полей. Преодоление разности-розни в большинстве случаев иллюзорВнно: гордость собственной проницательностью, способностью проникнуть в замыслы другого человека на поверку оказыВнвается самодовольной подслеповатостью, а "проникновеВнние» тАФ проекцией собственных предрассудков.

Американский критик У. Маньер обратил внимание на последовательное использование в романе "Возвышение СайВнласа Лэфема» "драматической формулы»: за каждым сюжет -но значимым эпизодом следует его обсуждение, в котором выпукло проявляется дробность, гшюралистичность, вариативВнность восприятия происшедшего его участниками или свиВндетелями426. В ходе обсуждения применительно к обсуждаеВнмой ситуации вырабатывается некоторое представление о реальности, способное стать основанием для согласованных действий. Вот момент, относящийся к завязке романного действия (в приводимой ниже цитате "она» тАФ Айрин Лэфем, "он» тАФ покоривший ее воображение Том Кори): "Some of the things that he partly said, partly looked, she reported tojier mother, and they talked them over, as they did everything relating to these new acquaintances, and wrought them into the novel point of view which they were acquiring. When Mrs. Lapham returned home, she submitted all the accumulated facts of the case, and all her own conjectures, to her husband, and canvassed them anew»427. Цепочка глаголов, обозначающих разные виды "говорения», тАФ "said...reported...talked over...related., submitted facts and conjectures to... canvassed anew», тАФ представляет процесс поВнстепенного освоения факта, впечатления или услышанного слова: их описание, осмысление, обсуждение с разных стоВнрон, переработку (Влwrought» тАФ от "work»), переформирование (Влcanvassed») и т.д. Роль общения как деятельности по совмес-

426 "Драматическая фрагментация свидетельствует о фрагментации социальной: об отсутствии в мире внутреннего согласия, преобладании внутренней изоляции, противоречия, непонимания» (Manniere W.R. The Rise of Silas Lapham: Retrospective Discussion as Dramatic Technique // Howells W.D. The Rise of Silas Lapham. An Authoritative Text. Composition and Background. Contemporary Responses. Criticism. N.Y., 1982. P. 438).

427 "Кое-что из его слов и взглядов она описала матери; они обсуВндили их, как и все, касавшееся новых знакомых, и включили в новую систему ценностей, которая у них складывалась. Вернувшись домой, миссис Лэфем сообщила мужу все накопившиеся факты вместе с собВнственными соображениями и снова принялась их обсуждать» (с. 50).

310

7\". Бенедиктова. "Разговор по-американски»

тному конструированию реальности четко осознается и вниВнмательно анализируется Хоуэллсом.

Владение словом в этом контексте вырастает в решающе важное индивидуальное преимущество, которым располагаВнют относительно немногие. В семействе Лэфем Пен тАФ приВнзнанная мастерица "разговорного жанра». Характеристики ее манеры (Влthose yarns of hers», "funning», "drolling», "running on») позволяют ассоциировать ее с традицией исконно амеВнриканского, западного (Влфронтирного») юмора. Пен заставВнляет смеяться как бы непредумышленно, сама оставаясь сеВнрьезной, ведет речь о пустяках, обыкновенно незамечаемых, но в ее "подаче» вдруг обретающих живописную зримость (ее матушка выражает это так: "she... got... some trick that\'ll paint\'em out so\'t you can see\'em and hear\'em»). Дар красочной речи в сочетании с острой индивидуальностью видения, жиВнвой непредсказуемостью реакций, относительной раскованВнностью поведения, способностью к импровизации и цепким здравым смыслом делает именно Пен героиней романа, как любовного, так и литературного428.

Способностью "разукрашивать» предмет посредством слоВнва429, повышая тем самым его ценность в глазах окружающих, обладает и сам Лэфем. Когда речь заходит о его краске, он впадает в упоенно-горделивое хвастовство, для которого в американской культурной практике (и в тексте романа) исВнпользуется ряд расхожих обозначений: bragging, blowing, swelling up. Этот стиль самопрезентации плохо совместим с нормами светского хорошего вкуса, однако не чужд вдохноВнвения и своеобразного обаяния.

Общепризнанная функция "успешной речи» в американВнском понимании тАФ "потенцирование» факта, сообщение ему красочности, энергии, размаха и объема (на этом строится,

428 Младшая сестра, красавица Айрин, бесталанна по части игры и искусства речи: ее видно, но не слышно, ее облик прелестен, но проВнзрачен, в силу чего она и проигрывает в привлекательности внешне менее заметной Пен.

429 Речь о краске в романе, главный герой которого тАФ фабрикант, производитель краски, заходит так часто, по столь разным поводам, что образ вполне допускает расширительное, метафорическое толкование. Универсальная краска Лэфема годится для покрытия любой вещи, от палубы корабля до забора, обеспечивая им сохранность и в то же вреВнмя обновляя, преображая. Так же и речь "обволакивает» описываемое явление и, сделав по-новому привлекательным, выносит на рынок комВнмуникаций.

как мы видели, жанр "небылицы», а равно и механизм рекВнламы). "Преобразованный», "преувеличенный» таким образом факт выступает как товар, ценность которого на рынке комВнмуникаций определяется в порядке торга между продавцом и покупателем. Ситуация несет в себе определенные риски (в ней можно проиграть, быть одураченным) и обязывает к взаимной настороженности, если не сказать тАФ подозрительВнности. Эта игра по большей части потустороння морали, одВннако, будучи игрой на равных, может быть исполнена спеВнцифической привлекательности.

В разговорах между персонажами романа Хоуэллса опиВнсание ситуации служит, как правило, не средством ее опреВнделения, а средством "тестирования». К примеру, на вопрос: "Ты и в самом деле так думаешь?» тАФ следует характерный отВнвет: "Я выдвигаю гипотезу» (с. 158). Задавшись вопросом, должна ли ее старшая дочь пожертвовать собственным чувВнством ради счастья младшей, миссис Лэфем формулирует одну за другой взаимоисключающие позиции: нет, не должна, у нее тоже есть право быть счастливой; да, должна, в этом состоВнит ее нравственный долг. И ту и другую она высказывает мужу с целью в обоих случаях быть опровергнутой, спровоцировать контраргументацию, которую тот и предлагает: "Мать сказаВнла это, давая отцу возможность защитить дочь. И он ее не упустил. Миссис Лэфем была, по-видимому, удовлетворена такой позицией мужа, но теперь она вступилась за Кори» (с. 232). Похожим образом строится разговор Пен с матерью: девушка предлагает одно описание ситуации, потом тАФ проВнтивоположное, от крайности самоотречения бросаясь в крайВнность самоутверждения, как бы примеряя ту и другую к себе и находя их в итоге равно (хоть и в разных отношениях)

неприемлемыми.

Заметное место в диалогах-обсуждениях занимают недоВнуменные гадания относительно смысла уже прозвучавших речей. Во многих случаях простое повторение реплики декон-текстуализирует ее, проявляя неожиданную, с точки зрения говорившего, функцию. Общающиеся в романе Хоуэллса в большинстве исполнены мучительной неуверенности\", что именно мною "сказалось» тАФ не то, быть может, что я хотел сказать? И что имел в виду собеседник? тАФ подозревать ли в высказывании, с виду нейтральном, всего лишь констатируВнющем факт, тАФ оскорбление? язвительный укол? шутку? или даже объяснение в любви? Буквальное (что) содержание высказывания не вызывает сомнений, но его интенциональ-

312_______Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

ный и функциональный (зачем) смысл подозрителен по приВнчине уже упоминавшейся розности контекстов. Наличие неоВнпределенности, высокой степени риска при интерпретации даже того, что кажется очевидным, характеризует все коммуВнникативные ситуации, представленные в романе.

Например, Айрин в беседе с Томом Кори по поводу буВндущей семейной библиотеки "задумчиво» замечает: "НаверВнное... нужен будет Гиббон» (с. 119). В ее устах это не более чем констатация факта, а кроме того, по-видимому, попытВнка утвердиться в глазах Тома, показать свою образованность. Это понимает читатель, между тем как Том слышит в проВнзвучавшей фразе шутку (иронию в адрес собирателей "бибВнлиотек напоказ», уповающих на толстотомного Гиббона, как на зримый знак "культурности») и с присущей ему светской вежливостью пытается ее поддержать. "\"Если захотите его прочесть\", тАФ сказал Кори, смеясь этому как шутке» (в ориВнгинале: "...with a laugh of sympathy for an imaginable joke»). Ответная, простодушно-серьезная реплика (ВлМы его прохоВндили в школе») обнаруживает полную неуместность его упВнражнений в остроумии, а читателя подтверждает в предполоВнжении, что Айрин могла бы быть только объектом подобной шутки, никак не субъектом. Сходную социально-дифференВнцирующую роль выполняют многие высказывания Лэфема: в его собственных устах они исполнены достоинства, в контекВнсте восприятия людей с другим кругозором и образованием звучат убийственной автопародией. Читатель же слышит "надВнвое» тАФ и то и другое.

Сознание зависимости факта от точки зрения на него и ракурса описания отличает позицию рассказчика от позиции любого из персонажей. В осознании этой зависимости, в признании равноправных версий реальности как подлежащих "исчислению» и согласованию состоит, по-видимому, суть урока, который роман предлагает читателю. Проблемы нравВнственности и справедливости решаются, по Хоуэллсу, не иначе как на этой основе. В затруднительной ситуации СайВнлас и его жена обращаются за советом к священнику Сьюэл-лу не столько как к служителю Божию, сколько как к благоВнразумному, здравомыслящему постороннему. В силу своей невовлеченности в конкретную конфигурацию человеческих отношений, он способен увидеть положение вещей "проВнпорционально», "в правильном свете» (in the right light), произВнвести трезвый "экономический расчет» радости и боли, возможной пользы, допустимой жертвы и неотменяемых обя-

Приложение. Разговоры о разговорах

313

зательств, тем самым найдя адекватное решение нравственВнно-психологической задачи430.

Свое кредо романиста Хоуэллс демонстративно противопоВнставляет сентиментальной традиции, делающей ставку на эмпа-тию и самозабвенную преданность абстрактному идеалу. ДважВнды в романе (в разговоре Пен с Томом и Лэфема с Сьюэллом) прямо формулируется вопрос: подлежат ли сердечные дела прагматическому "учету»? Ответ в обоих случаях предполагается утвердительный, в чем явственно сказывается авторская позиВнция. Хорошая литература, по Хоуэллсу, не та, что располагает к сладостному "опьянению» сопереживанием, а та, что создает повод и почву для всестороннего обсуждения жизненных ситуВнаций, обеспечивая их рационализацию, критическое освоение. Такова в итоге формула хоуэллсовского реализма.

Прагматический дискурс, последовательно моделируемый в романе, предполагает наличие дробных контекстов восприВнятия и конкурирующих описаний-интерпретаций любой сиВнтуации; в затруднительных случаях контакт обеспечивается деиндивидуализированным расчетом, позволяющим сторонам отвлечься от слепящих "предрассудков» (Влложных идеалов») и обеспечить то, что, с точки зрения Хоуэллса и максимальВнно близкого ему в романе резонера пастора Сьюэлла, всего важнее: "экономию боли» (Влthe economy of pain») тАФ максиВнмально плодотворное практическое взаимодействие индивиВндов на основе учета их жизненных интересов.

Когда во второй половине тАФ конце XIX в. американский прагматизм оформился в качестве самостоятельного направВнления мысли, он был воспринят в США как нечто новое и старое одновременно. Прагматистский стиль мышления асВнсоциировался тАФ в частности, У. Джеймсом тАФ с привычкой всегда искать альтернативу, не принимать обычное как бесВнспорное, вновь и вновь приводить в движение условности, воображать небывалые состояния ума. В мире, как его опиВнсывали прагматисты, тАФ текучем, пестром, лишенном стабильВнного центра и абсолютов-опор, тАФ на что было возлагать надежду? На эффективный взаимообмен и искусство посредВнничества. В фокус внимания естественно попадала область взаимодействия, взаимовлияния, взаимоизменения, легко подВндающаяся описанию в терминах коммерции (начиная с того

430 Позиция вполне в духе рекомендаций А. Смита: "...для сравнеВнния противоположных интересов нам необходимо переменить наше положение: мы должны посмотреть на них не с того места, которое мы сами занимаем, и не с точки зрения человека, находящегося в протиВнвоположных условиях, но должны занять положение третьего, посторонВннего и беспристрастного наблюдателя» (Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 141).

314

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

же У. Джеймса, философы этого направления охотно, и даже подчас вызывающе, использовали бухгалтерский, рыночный язык при описании феноменов интеллектуальной жизни). В промежуточном пространстве обмена моя "истина», которая, в сущности, столько же моя, сколько другого человека, прохоВндит испытание чужим восприятием, оценку на эффективность (по Джеймсу, на "наличную стоимость») и может ощутимо меняться, продвигаясь в направлении рабочего соглашения или трансакции-сделки, отвечающей практическим и познаВнвательным потребностям сторон.

Относительно ценности общения, и в частности разговоВнра, мнения прагматистов не всегда совпадали. Если У. Джеймс считал назначение разговора скорее служебным, подготовиВнтельным к главной жизненной заботе тАФ решению практичесВнких задач, то современный (нео)прагматизм видит в общении особого рода деятельность и "окончательный контекст, в рамВнках которого должно быть понято познание»431. Идеальный разговор, по мысли Р. Рорти, осуществляется в вежливо "соВнкратической» манере: по ходу его разобщенные манеры мысли вступают в контакт, разногласия преодолеваются, непримиВнримые авторитеты приглашаются к компромиссу. Участники разговора не объединены "общей целью и еще меньше обВнщим основанием»432, тАФ по этой именно причине в нем важВнную роль играет ирония (как средство скорее внутренней рефВнлексии, чем достижения комического эффекта). Смысл и цель общения тАФ не в обретении истины и не в достижении оконВнчательного согласия, но в получении удовлетворения от часВнтных, всегда промежуточных моментов понимания, в самом процессе коммуникативного обмена. Именно разговор-негоВнция как вид дискурсивной практики определяет, по Рорти, своеобразие американской культуры.

ИТОГ КАК ПЕРСПЕКТИВА

Культурный анализ по своей прироВнде незавершаем... чем он глубже идет, тем более удаляется от завершенности.

К. Гирц

Предсказуемым образом обе культуры, русская и америВнканская, осмысливают ситуацию диалога в свете своих преВндубеждений (слово используется здесь не в уничижительном

431 Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск: Изд-во Новосибирского университета, 1997. С. 288.

432 Там же. С. 235.

Приложение. Разговоры о разговорах

315

смысле). Понимание Другого "по-американски» опосредоваВнно практическим (далеким, впрочем, от одномерности) резоВнном, "по-русски» охотнее переживается как непосредственВнное вчувствование. "Другость» преодолевается в первом случае на поле "общего смысла», во втором тАФ общечеловеческого нравственного закона (репрезентирующего в какой-то мере доиндивидуалистическую родовую спаянность).

ВлОсобость» русского риторического идеала чаще всего утверждается как преданность до-модерной традиции, если "модерность» отождествлять с либерально-рыночным социуВнмом, Gesellschaft западного образца. В XIX в. ее с нажимом утверждали славянофилы, противопоставляя западное понятие об индивидуальной, отдельной личности русскому приоритету органической цельности и соборности. Соответственно, "пеВнреговоры», столько же объединяющие, сколько разъединяюВнщие взаимонастороженных партнеров-суверенов противопоВнлагались коммуникации, основанной на внутреннем созвучии, единстве ритма, "поэтического резонанса». На уровне филоВнсофского обобщения эту мысль разовьют впоследствии Н. ФеВндоров, ". Соловьев, Н. Лосский, С. Булгаков, И. Ильин, С. Трубецкой, П. Флоренский и другие. К проявлениям форВнмальности, функциональности, технологичности (читай, "не-братскости») при этом выражается отношение подозрительВнное или враждебное. Членами языкового сообщества речь ощущается как "звучащая и говорящая плоть» (выражение О. Мандельштама)433, притом именно общая. Отсюда тАФ устойчиВнвый акцент на идеально-эротическом аспекте "настоящего разговора», воображаемого как "пиршественное узнание»434.

433 О природе слова // Мандельштам О. Собр. соч. Международное литературное содружество, 1967тАФ1971. Т. 2. С. 249.

В связи с этим можно привести косвенно-сопоставительное суждеВнние современного американского культуролога X. Бхабхы по поводу различия в устройстве iенического диалога (Влразговора») у Т. Уильямса и Ю. О\'Нила, с одной стороны, и Чехова, с другой: "Когда я слушаю Чехова, я сразу вспоминаю каникулы, летние дни у бабушки с дедушВнкой, среди их двоюродных и родных братьев и сестер и моих братьев и сестер, среди холмов к югу от Бомбея... Мне это очень знакомо. Этот тип разговора тАФ он внушает мне ностальгию по нашим тогдашним бесВнконечным беседам. Когда я слушаю Уильямса или О\'Нила тАФ я здесь обобщаю тАФ мне кажется, что это и не разговоры вовсе. Есть что-то пронВнзительное в неслышании, нежелании услышать, которые воплощены в этих пьесах» {Bhabha H., Gilman S.L. Just Talking: Tete-a-tete // Talk, Talk, Talk. The Cultural Life of Everyday Conversation. S.I. Salamensky (ed.). N.Y.; London: Routledge, 2001. P. 11-12.

434 Флоренский П.А. Диалектика // У водоразделов мысли. М., 1990. Т. 2. С. 143.

316

Т. Бенедиктова. "Разговор по-американски»

Родственно-разговорное сообщество в его "соборном» определении может расширяться бесконечно, не утрачивая интимности, в идеале оно воображаемо равновеликим нации. Присоединение к нему осуществляется через разрушение горВндыни, чувства самодостаточности: человек мыслит и выскаВнзывается уже не из своего личного, отдельного, а из общего, общинного тела тАФ это лишает речь индивидуальной ответВнственности, а порой и конкретной функциональности, зато бесконечно умножает (по крайней мере, в представлении общающихся) ее силу, делает слово как бы магическим ГлаВнголом, способным непосредственно преобразовывать жизнь. Сохраняющаяся привлекательность и действенность этого этностереотипа, социальный потенциал которого так же чаВнсто служит во благо, как и эксплуатируется во зло, заслужиВнвает, конечно, специального разбора и исследования.

В американской традиции идея братства и соответствуюВнщий тип коммуникации также, естественно, присутствуют, но на макросоциальном уровне их роль не слишком существенВнна. Сравнительно чаще "братская» связь, в силу ее иррациоВннальности и неконтролируемости, осознается как источник опасности. В той мере, в какой диалог подразумевает открыВнтость Другому, а открытость тАФ добровольную уязвимость, американская культура не склонна его культивировать и скоВнрее делает выбор в пользу недоверчивого нарциссизма, греВншащего по определению манипулятивным отношением к партнеру. Преимущественная сосредоточенность на себе, строго "мерное» выделение внимания собеседнику и конкуВнренция за долю внимания описываются Ч. Дербером как хаВнрактерные свойства американского повседневного общения435, протекающего всегда "при» рынке или в его "поле». Вообще свидетельства американских аналитиков на этот счет многоВнчисленны и нередко формулируются в виде самокритических жалоб. "Дефектность», о которой при этом идет речь, может, впрочем, с таким же успехом быть описана и как достоинВнство, тАФ с ним сопряжены такие ощутимые преимущества "американского» типа общения, как динамизм и высокая "переводимость» (модульность), эффективность в выработке компромисса, гарантии индивидуального самовыражения в гибко заданных рамках. Именно этот тип "разговора» мы и постарались продемонстрировать в ряде индивидуальных ваВнриантов и воплощений на материале классической американВнской словесности.

435 Berber Ch. The Pursuit of Attention. Power and Ego in Everyday Life. Oxford; London: Oxford University Press, 2000 (1979).

Приложение. Разговоры о разговорах

317

Стоит заметить в заключение, что эта модель тАФ порожВндение экономики laissez-faire тАФ начинает выглядеть старомодВнной в современной Америке: общение-игра с другим как с равноправным партнером во многих социальных ситуациях воспринимается как неэкономное излишество. СовременноВнму человеку все привычнее заочное общение с безличной корпорацией или непосредственное потребление вещи (shopping в порядке самообслуживания, в отсутствие посредВнника-продавца) тАФ эстетику торгового разговора при этом "съеВндает» прагматика обмена, что усугубляет обозначенные выше проблемы, не давая им удовлетворительного решения.

В любом случае, очевидно, что контрастное, но не пряВнмолинейное, свободное от жесткой оценочности транскульВнтурное сопоставление моделей общения исключительно проВндуктивно. Уже цитировавшийся выше П. Гибиан, исследуя "культуру разговора» в США (в середине XIX в. на индивиВндуальном примере О.У. Холмса), отмечает ее "каталитичесВнкую силу»436, широкое "ияние в социальной и эстетической сфере и оговаривает при этом: интерес к разговору может служить почвой для сравнения американской традиции с любой из европейских, но плодотворнее всего выглядело бы сравнение с русской культурой, на тот момент тоже "молоВндой» и тоже пребывающей в споре с собственным прошлым, в поисках нового лица, на подступах к "золотому веку» слоВнвесности.

Исследовательские перспективы, открывающиеся в русВнле подобного сравнения, без преувеличения необъятны. В тесном, разноязыком и плохо понимающем себя современВнном мире, где средства коммуникации совершенствуются наперегонки со средствами уничтожения, общение поддержиВнвается нелегко и разговоры то и дело грозят прерваться кроВнвопролитием, тАФ изучение истории разговора, сравнительный анализ разговорных идеалов и практик тАФ не дань прошлому, а обеспечение будущего.

436 Gibian P. Opt. cit. Р. 34.

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Адаме Дж. (Adams J.Q.) 72f,

136 Аддисон Дж. (Addison J.)

12, 65

Барнум Ф.Т.(Вагпшп Р.Т.)

39, 40, 106тАФ125, 126,

132, 233f Бахтин М.М. 6, 14, 16, 41,

200f, 250 Бентам И. (Bentham J.)

34-35 Беньямин В. (Benjamin W.)

117, 150-151 Бердяев Н.А. 247 Берк К. (Burke К.) 242-243 Беркович C.(Bercovitch S.)

127 Бодрийяр X.(Baudrillard J.)

119f Болдуин Дж.Г. (Baldwin

J.G.) 42-43, 46 Бульвер-Литтон Э. (Bulwer-

Litton E.) 166

Бурдье П. (Bourdieu P.) 249 Бурстин Д. (Boorstin D.) 25,

26 Бхабха X. (Bhabha H.) 7,

315

Веблен Т. (Veblen Th.) 64 Вико Дж. (Vico J.) 128

Гарт Б. (Harte В.) 242 Гоголь Н.В. 209, 251-252,

260-268 Гончаров И.А. 298-307

Готорн Н. (Hawthorne N.) 21, 133, 155-164, 209-210, 213тАФ214, 283-289

Гофман И. (Goffman I.) 184, 238

Дайкинк Э. (Duyckinck E.)

212 Джеймс Г. (James H.) 20f,

21, 24, 133, 160f, 246 Джеймс У. (James W.) 313 Джексон Э. (Jackson A.) 88,

89 Джефферсон Т. (Jefferson

Th.) 24, 41 Джонсон С. (Johnson S.)

12, 21, 192 Диккенс Ч. (Dickens Ch.)

166, 183 Дикинсон Э, (Dickinson Е.)

129f, 133, 141, 153 Достоевский Ф.М. 46f, 264,

265-266, 267f, 269тАФ270,

272, 278тАФ283, 296 Дьюи Дж. (Dewey J.) 247

Зиммель Г. (Simmel G.) 9 Зонтаг С. (Sontag S.) 92

Ирвинг В. (Irving W. ) 31 тАФ 32, 251-260

Карлейль Т. (Carlyle Th.)

269 Карнеги Д. (Carnegie D.)

3 If

Именной указатель

319

Киркегор С. (KierkegaВнard S.) 214, 269

Кревекер Сент Джон де (Crevecoeur J.H. St. John de) 136

Крокетт Д. (Crockett D.) 39, 40, 85-106, 117, 126тАФ132

Купер Дж.Ф. (Cooper J.F.) 24, 133

Локк Дж. (Locke J.) 62f, 65

Лонгфелло Г.У. (LongfelВнlow H.W.) 21

Лоренс Д.Г. (Lawrence D.H.) 85, 190

Лоуэлл Дж.Р. (Lowell J.R.) 21, 142

Маклюэн М. (McLuhan M.)

136, 139

Мандельштам О.Э. 316 Маркс К. (Marx К.) 34-35,

126 Мелвилл Г. (Melville H.)

60, 113, 114, 125, 133,

150, 190тАФ217, 246 Миллей Э. (МШау Е.) 152

Ницше Фр. (Nietzsche F.)

76, 269 Новалис (Novalis) 12, 180

Олкотт A. (Alcott A.) 20

По Э.А. (Рое Е.А.) 53, 133,

145, 146, 150, 164тАФ190 Поуп A. (Pope A.) 79

Рикер П. (Ricoeur P.) 204 Рорти P. (Rorty R.) 314 Рузвельт Т. (Roosevelt Th.) 242

Рурк К. (Rourke С.) 43, 44,

55, 93, 114, 119 Руссо Ж.-Ж. (Rousseau J.-J.)

124

Салтыков-Щедрин М.Е. 264 Смит A. (Smith A.) 36, 37,

72, 192 Сократ 65, 68, 74f, 78

Тард Г. (Tarde G.) И, 19

Твен Марк (Twain Mark) 39, 125, 133, 134, 150, 217тАФ242

Тиллих П. (Tillich P.) 128

Токвиль А. де (Tocquevil-le A. de) 22, 28, 72, 76, 103f, 133, 139, 147-148

Толстой Л.Н. 265

Торо Г.Д. (Thoreau H.D.) 55, 75f, 123f, 140, 143, 146тАФ147, 149тАФ150, 153, 249, 268-270, 272тАФ278, 281

Тургенев И.С. 46f, 266

Уайльд О. (Wilde О.) 65 Уинтроп Дж. (Winthrop J.)

76 Уитмен У. (Whitman W.)

27, 125, 127f, 133, 134,

154-155

Франклин Б. (Franklin В.) 39, 40, 58-60, 60-85, 92, 107, 117, 123, 126тАФ 132, 136, 229

Фуко М. (Foucault M.) 150, 153

Фуллер М. (Fuller M.) 20, 144, 146

Хейзинга Й. (Huizinga J.) 131

320

Именной указатель

Холл Дж. (Hall J.) 47 Холланд Дж. (Holland J.) 31 Холмс О.У. (Holmes O.W.)

6, 21, 318 Хоуэллс У.Д. (Howells

W.D.) 21, 26, 29, 46f,

240, 241, 298тАФ300, 307тАФ

314

Чайлд Л.М. (Child L.M.)

131 Чаннинг У. Э. (Charming

W.E.) 75, 139 Чаннинг Э. (Channing E.)

146

Чернышевский Н.Г. 283тАФ

285, 289-296 Чехов А.П. 316f (?)

Шлегель Фр. (Schlegel F.) 12, 16

Эйзенштейн СМ. 112 Эллисон P. (Ellison R.) 75 Эмерсон Р.У. (EmerВнson R.W.) 20, 21, 28, 29-30, 125, 135f, 151, 244тАФ245, 269

СОДЕРЖАНИЕ

Введение. Разговор в контексте культуры..................................7

Разговор: модель культуры......................................................8

Разговор и литература............................................................ 11

Общение и национальная общность.................................... 16

Старое искусство в Новом Свете ......................................... 19

Слова в "новых обстоятельствах»......................................... 24

Дискурс торга: предварительный абрис............................... 33

Часть I. "Игра в доверие» как школа жизни,

автобиография как урок......................................................... 39

1. Жанры торговой речи........................................................41

ВлНебылица»......................................................................... 41

Реклама............................................................................... 48

ВлИгра в доверие»................................................................. 54

Шутки молодого Франклина.............................................. 58

2. Бенджамин Франклин. Автодидакт демократии............. 60

Credo: самосозидание.......................................................... 61

Лицедейство как норма жизни.......................................... 70

Уроки эффективного общения........................................... 77

3. Дэвид Крокетт. Герой "границы»..................................... 85

Жизнь, помноженная на текст......................................... 87

Ритор для масс................................................................... 99

4. Ф.Т. Барнум. Гений саморекламы..................................106

Янки из Коннектикута.....................................................108

ВлКороль Надувал»..............................................................115

Автобиографии на выбор..................................................121

Заключение. "РыноктАФ это я» .............................................126

Часть II. Писатель и читатель в "республике писем» ............133

1. Рождение "медиа»тАФ вызов словесности........................136

Натаниел Готорн: писатель-таможенник......................155

2. Эдгар Аллан По. Между надувательством и тайной.....164

Рассказ-трансформер........................................................166

Многослойностъ знака......................................................168

322

Содержание

Обаяние странного сыщика..............................................175

Месть в составе творческого процесса...........................185

3. Герман Мелвилл. Между ценой и абсолютом...............190

Героическая спекуляция.....................................................192

Посредничество как призвание.........................................195

Интерпретация тАФ род жизнеобеспечения........................200

Некто и Бартлби: хроника коммуникативной

неудачи................................................................................205

Хитрое искусство говорить правду..................................210

4. Марк Твен. Между зрелищем и игрой...........................217

Игра: праздник общения....................................................219

Клуб лоцманов и толпа пассажиров................................221

Игра на публику и против всех........................................224

Шоу в Бриксвилле. И вдруг тАФ шедевр?............................230

Автобиография как скандал.............................................238

Заключение. Торг без "покупки».........................................242

Приложение

Разговоры о разговорах...............................................................249

Из пира в мир. В. Ирвинг и Н. В. Гоголь.........................251

Общение "в высшем смысле». Г. Торо и Ф. ДостоВневский .....................................................................................268

Властители дум. Н. Готорн и Н. Чернышевский..............283

4. Разговоры по-домашнему. У.Д. Хоуэллс и И. ГонВнчаров.......................................................................................298

Итог как перспектива...........................................................314

Именной указатель.....................................................................318

Conversation is a common everyday practice and an art тАФ a shadow of the more general social contract and an "aesthetic flower of civilization»(G. Tarde). Different cultures develop ideals of conversation that may overlap but rarely coincide. The emergent interdisciplinary research field of "comparative conversation» is related to "comparative literature» in that talk is not only mimВнicked in fictional dialogue but also enacted in the complex comВнmunication between author and reader.

Bargaining as a pattern of conversational interaction seems particularly expressive of the American tradition. Obviously relatВнed to the activity of buying and selling, it is also universal enough to serve as a useful metaphor for a wider range of human exchangВнes. The relationship is "interested» and "egoistic» yet egalitarian and reciprocal тАФ it suggests the symmetry and reversibility of roles, indeterminacy and open-endedness, sympathy and strategic distancВнing, freedom and coercion with no "transcendent» authority to refer or appeal to. A bargainer is never off-stage and expects the same of his/ her partner: "good friends» remain a "doer» and a "doee», even if neither at any given moment can be sure of who is who. This mode of communication is highly ambivalent тАФ both benevВнolent and adversarial, cooperative and competitive, part play and part duel, calling for both trust and suspicion.

Part I "Confidence Game as a Discipline, Autobiography as a Lesson» explores how bargaining rose to its privileged status in American social speech; particular attention is givento forms such as the tall tale and advertisement (hardly indigenous but readily domesticated in mid-19-th century American culture). The same can be said of "confidence game» тАФ a conman\'s multiple, fluid identity, his openness to change, his supremely instrumental inВнventiveness and wit, which may have appeared suspect yet proved to be an asset in the market environment. In his admirable as well as dubious qualities this type was curiously akin to the ideal demВнocratic personality (of which the Emersonian Poet was a more canonical and less controversial embodiment).

The three chapters explore the self-writing of Benjamin FranВнklin (ВлAutodidact of Democracy»), David Crocket (ВлHero of the Frontier») and Phineas Tailor Barnum (ВлGenius of Self-Advertizing»).

Each autobiographer presents himself as a self-made "people\'s celebrity», an unlearned but supremely successful practitioner in social communications, a respectable (!) confidence man whose example could be followed by the citizens of the young republic. The authorial persona functions as a site of exchange, an instruВнment of social self-advancement for both the person who has written the text and the person reading it. The tactics of tall-tale telling and advertising are used effectively in all three narratives, putting stress upon the convertibility of meanings, images and monetary values as well as the double coding of irony. The "cash value» of a communicative gesture is ever uncertain, communicaВнtion itself unfolds as an "outguessing» game, a competition of wits and wills.

Part 2 "Author and Reader in the Republic of Letters» considВнers an American writer\'s uneasy attempts to negotiate between writing as professional activity and as intimate self-expression. Literary communication is mediated necessarily by market partВнnership тАФ which is lamented but also taken up as a challenge to reshape the forms and means of a writer\'s "conversation» with the readership. Literature in a democracy becomes (according to M. Fuller) a vast "system of mutual interpretation» where relationships are more intimate and more remote than ever before. Like a perВнsonal letter, a book reaches from one "polar privacy» to another traveling across public space where it is propelled by commercial interest and incentive. Hence the curious double strategy of caВнtering to the reader as a generalized consumer while also appealВнing to him as an individual partner in "real conversation». The latter relationship implies a special kind of "bargaining» where the highest value at stake is each subject\'s personal growth, self-change, self-enhancement.

Chapter 2 "Edgar Allan Рое. Between Diddle and Mystery» looks at a typical Рое story as a "transformer». Alternately serious and hilarious, metaphysical and entertaining, "democratic» and "arisВнtocratic», it is designed to be "universally read» but also addressed to the "the highest intellect or genius». Base market appeal and high literary merit use each other as a disguise while a reader is invited to make his personal best of the masquerade тАФ giving in to the artist\'s "magic» but also meeting its challenge with critical/ creative activity.

Chapter 3 "Herman Melville. Between Price and Absolute» exВнplores the theme of exchange, material and symbolic, central to Melville\'s work. Ahab (sublime speculator) and Ishmael (interpretВнer, go-between) are exponents of the alternative strategies of dealing with the world. "Real conversation» is forever desired among "iso-

latos» yet forever unreachable because most human transactions are necessarily finite and partial. Fiction is defined by Melville as a way of "hoodwinking» the reader, deceiving him into truth that he might be unprepared to appreciate. Bargaining тАФ an essentialВнly democratic social skill, is hardest to realize in an actual democВнracy, because too demanding for an average individual.

Chapter 3 "Mark Twain. Between Show and Play» explores Twain\'s life-long preoccupation with the compatibility of the two discourses that he felt equally master of: the disinterested creativВнity of play and professional manipulation of an audience by a showman. Art, to Twain, is half-play, half-trade. His idea of freeВнdom is that of "evasion», the bargaining out of rather than into the binding social contract. Authenticity of human contact to him always remains a problem, along with the frequent inadequacy of the general public as a writer\'s "partner».

The Attachment "Conversation on Conversations» offers 4 studies of American and Russian literary classics тАФ novellas or novels invited to self-reflexive dialogue of which the subject is commuВнnication itself, modes of talk, interaction through speech. The "participants» are W. Irving (ВлRip Van Winkle») and N.V. Gogol (ВлThe Carriage»), H.D. Thoreau (ВлWalden») and F.M. Dostoyevski (ВлNotes from the Dead House»), N. Hawthorne (ВлThe Blithedale Romance») and N.G. Chernishevski (ВлWhat is to be Done\'?»), W.D. Howells (ВлThe Rise of Silas Lapham») and I.A. Goncharov (ВлOblomov»). The general argument is that the Russians tend to aestheticise familiar intimacy, empathy and trustful dependency in communication. The American ideal is pragmatic тАФ it values standВнing with "one foot on trust another on suspicion» (H. Melville), changeability, newness and differences dealt with through the econВнomy of irony.

Bargaining as a mode of communication (certainly, not unique nor confined to the 19-th century or American culture) has its limitations and blind spots as well as advantages and resources. Iis potential, however, is of particular interest and promise in the world of today, increasingly unstable and decentralized, teaming with local definitions that need be negotiated with precision and cre-ativeness.

Страницы: Назад 1 Вперед